Онлайн книга «Правила выживания в Джакарте»
|
Кто это вообще? Впервые его вижу. — Басир будет не один, а с помпезным кортежем. В случае чего ориентируйтесь на черный «Мерседес-Майбах». — А представьте, если Басир поедет не на «Мерсе», а на серебристом «Тиморе», — вставляет с просветленным лицом Боргес. Что ожидаемо, Рид подхватывает: — А представьте, если не на одном серебристом «Тиморе», а на четырех. — Кирихара перестает понимать, о чем идет речь. — И в каждом из серебристых «Тиморов» — по четыре Басира, — добавляет Боргес. Они с Ридом несколько секунд смотрят друг другу в глаза, а потом отбивают друг другу пять. Два хлопка раздаются одновременно — Салим хлопает себя по лбу. Из-за забора появляются двое — Эчизен и его извечный телохранитель Лестари. В руках у епископа тот самый ящик, который Рид вчера достал из подвала разгромленной церкви. Он делает манерный жест рукой, и церковнослужители — все, кроме уволенного Рида, снова в сутанах — подходят ближе. Когда он открывает ящик, Кирихара видит внутри… — Бутылки с вином? — не верится ему. Он поворачивает голову к Зандли, развалившейся на капоте и сосущей чупа-чупс. — Он что, погнал Рида на развалины ради бутылок с вином? — Это же Эчизен, — она закатывает глаза, — ты чего хотел? Старый алкоголик. — Наверное, они будут причащаться, — предполагает стоящий рядом Лопес. — Рид, иди сюда тоже, — негромко приказывает Эчизен. Рид отвлекается от разговора с Боргесом и послушно идет к священнослужителям, столпившимся полукругом. Сумрачный рассвет делает картину почти нереальной. Лестари раздает стаканы и достает нож, чтобы открыть бутылки. Когда он берет одну из них в руки для удобства, Зандли приподнимается на локтях и присвистывает: — А! Ну вот ради такого — это я понимаю, верно. Кирихара непонимающе на нее оглядывается: — Не поясните? — Ну, если я не ошибаюсь — а я в таких вещах не ошибаюсь, — то в ящичке-то было «Романе-Конти». — Кирихаре это все еще ни о чем не говорит. — Бургундское, тридцать четвертого года. Под двести тысяч долларов за бутылку, коллекционное. Ничего себе шикует, старый хрыч! Эчизен тем временем поднимает стакан. Священники, беседующие между собой, замолкают. Салим выкидывает окурок и затаптывает его ногой. Один рукав его рясы отрезан под гипс, стакан он берет другой рукой. — Причастие, — громко возвещает Эчизен, — наполняет Божией благодатью и препятствует возвращению в душу лукавого духа, изгнанного покаянием. Так совершим же таинство, в котором вина вкусим, как крови Господа нашего Иисуса Христа, во оставление грехов и в жизнь вечную! И слова Господни произнесем, — выводит своим мягким голосом он. Все поднимают стаканы и по очереди начинают произносить: — Истинно, истинно говорю вам: если не будете есть плоти Сына Человеческого и пить крови Его… — …то не будете иметь в себе жизни… — …ядущий Мою плоть… — …и пиющий Мою кровь… — …имеет жизнь вечную… — подхватывает Рид. — …и я воскрешу его в последний день… — и даже Андрей! — …ибо плоть Моя истинно есть пища, и кровь Моя истинно есть питие… — …ядущий Мою плоть и пиющий Мою кровь пребывает во Мне, и Я в нем! — заканчивает Салим. И они пьют до дна. Кирихара стоит на рассвете на выезде из квартала проституток, где епископ-наркоторговец проводит мессу одним из самых дорогих в мире вин. |