Книга Кровь Дома Базаард, страница 259 – Дина Шинигамова

Он понимал, что должен был бы взяться за ручку носилок, но гнев ша-Олошта ему даже представить было страшно, а что-то объяснять друзьям казалось стыдным. Пусть думают, что он не явился вовсе, чем знают, что струсил, испугавшись гнева Владыки.

Только может ли он еще называть их своими друзьями? Может ли сам называться их другом?

Митан сжал зубы, сдерживая злые слезы обиды, ногти впились в ладони. Он заложник своей жизни и гнева Владыки, трус, боящийся нарушить запрет!

– Трус, трус! – прошипел Митан, чувствуя, как горячие слезы все же бегут по щекам. – Какой же ты трус!

Он повернул голову, глядя в спины удаляющейся процессии, предводительствуемой двумя крупными тиграми – родителями Цуради, по традиции принявшими истинный облик. За носилками, гордо вскинув голову, шел ша-Ашкарас. Лицо его оставалось бесстрастным, ни скорби, ни сожаления на нем не отражалось, и Митан с горечью подумал, что, если бы на месте Цуради оказался он сам, Топараката и вовсе не вышел бы на улицу, стыдясь позорной гибели внука.

Приняв истинный облик, он быстро миновал несколько домов и вновь опустился на крышу человеком, спрятавшись за трубой. Глубоко вздохнув, Митан заставил себя посмотреть на носилки.

В первый момент сознание отказалось признавать очевидное: защитные чары сохранили облик тигра, и он не выглядел мертвым. Но его шею густо усыпали крупные цветки сиолы –неофициальный символ Игры, – которыми принято было скрывать место смертельного удара, пряча рану. Когда Митан представил, что прячется за бело-голубыми цветами, его замутило. Чувствуя, как в глазах темнеет, он опустился вниз, прижимаясь виском к прохладному камню трубы, упрямо следя за друзьями, мерно, шаг в шаг, приближающимися к границе города.

Он не сдвинулся с места, когда ша-Ашкарас, замыкающий процессию, скрылся в по-утреннему густом тумане и стоящие по бокам улицы хеску сомкнулись, следуя за ним к стене.

Владыка тигров был могуч, на голову возвышаясь над окружающими его соплеменниками, Цуради походил на него телосложением, и Митан задумался, кемнадо быть, чтобы одолеть такую мощь. По спине его под рубашкой побежал холодный пот. Если уж Цуради не выжил, то что уготовано ему? Сколько продержится в Игре он? День? Два?

Грудь сдавило, и орленок почувствовал, что задыхается. Вцепившись пальцами в крышу, он начал судорожно хватать ртом воздух, который вдруг камнем застрял в легких.

Он умрет! Умрет быстро и страшно, захлебываясь собственной кровью, ощущая дикую боль в месте удара и понимая, что это конец.

Митан судорожно всхлипнул, проталкивая воздух в грудь и выкашливая его обратно, царапая негнущимися пальцами жестяную крышу. Из глаз хлынули слезы – горячие, жгучие, застилающие весь мир вокруг. Митан снова втянул в легкие воздух, вдруг ясно представляя себя на носилках, которые несут не друзья, а родственники, – позор для любого хеску, свидетельство того, что при жизни он не завоевал ничьего доверия и привязанности, не был нужен никому, кроме семьи.

«Да и семье не нужен!» – с горечью подумал Митан, чувствуя, как в груди поднимается, разрастаясь, черное облако глухой обиды и горя.

Он прислонился к трубе – острый край кладки впился в худую спину – и закинул голову, вглядываясь в белесое небо, смаргивая набегающие слезы, которые теперь затапливали шею и уши.