Книга [де:КОНСТРУКТОР] Терра-Прайм, страница 15 – Александр Лиманский, Виктор Молотов

Вид у неё был виноватый.

Я подошёл вплотную. Голограмма не излучала тепла, не пахла, не создавала воздушного потока, и это было странно, стоять в двадцати сантиметрах от женской фигуры и не ощущать ничего, кроме лёгкого покалывания статики на коже «Трактора».

Я заглянул ей в глаза.

Там… Страх?

— А вот теперь рассказывай, — сказал я. — Всё. С самого начала. Что ты сделала с прежним владельцем этого авика? И почему Жорин сказал, что ты свела его с ума?

Ева молчала. Её голограмма стояла передо мной в тесном пространстве кладовки, голубоватое свечение мягко ложилось на стеллажи с банками хлорки и рулон полиэтилена, превращая хозяйственный чулан в подобие декорации к дешёвому фантастическому фильму.

Только в фильме протагонист обычно выглядит героически, а не как полуторацентнерная инженерная болванка с перемотанной изолентой правой рукой и засохшей пеной на наплечниках.

Я ждал. Терпение у сапёра профессиональное: когда разминируешь объект, каждую секунду тратишь на оценку, прежде чем сделать следующее движение. Торопливый сапёр, это мёртвый сапёр. Торопливый допросчик, это сапёр, который не получит нужной информации.

Ева подняла взгляд. В цифровых зрачках что-то переключилось, как переключается режим прицела с ночного на дневной. Виноватость никуда не делась, но поверх неё легло что-то новое, осторожная решимость. Как у человека, который готовится нырнуть в холодную воду и знает, что будет неприятно, но тянуть дальше смысла нет.

— Кучер, я…

— Стоп, — я поднял правую руку. — Давай сразу обозначим формат.

Я шагнул ближе. Голограмма качнулась, будто от порыва ветра, хотя в кладовке воздух стоял неподвижно и пах хлоркой.

— Либо ты говоришь, как есть. Всё. С начала и до конца, ничего не пропуская и ничего не причёсывая. Либо я выхожу отсюда, иду к техникам и прошу сделать мне полную лоботомию нейрочипа. Выжечь тебя со всеми потрохами и поставить стандартную прошивку. Тупую, молчаливую, без сисек и сарказма. Мне плевать на бонусы, на расширенные функции и на твой уникальный характер. Мне нужны мозги на месте. Мои мозги. Целые. Работающие. Без сюрпризов, — объяснил я.

Последнее слово я выделил, как выделяют ключевое слово в рапорте, подчёркивая его дважды, чтобы начальство не пропустило.

Ева смотрела на меня. Несколько секунд, которые тянулись медленно, как «Болотная» из графина.

Потом что-то в её позе изменилось. Плечи, которые были подняты в защитном жесте провинившегося ребёнка, опустились. Спина выпрямилась. Подбородок поднялся, и виноватость ушла с лица, не целиком, но достаточно, чтобы из-под неё проступило другое выражение. Серьёзное, взрослое, с тем особенным оттенком усталости, который бывает у людей, слишком долго носивших тяжёлый секрет.

— Ладно, — сказалаона. Голос изменился тоже. Пропала бодрость, пропал сарказм, пропала та лёгкая наигранность, которая была её фирменным знаком с первой секунды нашего знакомства. Остался ровный, чистый тон, деловой и чуть хриплый, как будто голосовые связки, которых у неё не было, устали от постоянного притворства. — Садись. Это не на одну минуту.

— Я постою.

— Как хочешь, — она сложила руки перед собой. Не по швам, как минуту назад, а сцепив пальцы на уровне живота, в жесте, который у живых людей означает сосредоточенность и готовность к трудному разговору. — Ты спросил, что я сделала с Ваней. Ответ: ничего. Но это не вся правда, и если я скажу только это, ты мне не поверишь. И будешь прав.