Книга Колодец Смерти, страница 56 – Селин Данжан

— Так и есть, господин Видаль. Мы расследуем причину убийства Айеда, — ответила Луиза.

Физиономия директора слегка напряглась. Он поспешил заметить, что ему непонятно, как его учреждение может помочь следствию.Но запрос жандармов предполагал противоположное — а значит, неизбежна шумиха в СМИ, вред репутации, да еще придется оправдываться перед Правлением.

— А в рамках этого расследования нам необходимо получить максимум информации о самом Магиде Айеде и о Валериане Дюкуинг.

При упоминании Дюкуинг глава лицея скептически пожал плечами: он не помнил такой ученицы.

— Обычная школа или КАС? — спросил он.

— Извините, что?

— Ах, прошу прощения, это наш жаргон! Классы, адаптированные для спортсменов?

— КАС — Валериана Дюкуинг была пловчихой. Но она училась в школе только один год, — объяснил Келлер.

— А, понятно. И значит… эта Валериана Дюкуинг могла быть… как это сказать… замешана в смерти…

— Нет, — перебила его Баденко. — Она сама пережила жестокое покушение, чудом уцелев. Другими словами, двое ваших бывших учеников на сегодняшний день — жертвы одного убийцы.

Лицо Видаля вытянулось.

— Естественно, я рассчитываю на то, что вы сохраните эти сведения в тайне, — уточнила Баденко. — Это ведь в интересах и вашего учреждения, не так ли?

— Разумеется, — выдавил из себя директор.

— Поэтому мы хотим получить доступ ко всей информации, касающейся 2001/2002 учебного года: школьный альманах, досье учеников, список работавших сотрудников и преподавателей, отчеты о происшествиях и так далее.

Директор опустился в кресло с подавленным видом человека, на которого надвигается огромная туча неприятностей. Пытаясь выпрямиться, он слегка подскочил, сильно опираясь на подлокотники — и Луиза догадалась, что он не достает ногами до пола. Почесав кадык, он озабоченно спросил:

— Если я правильно понял, вы считаете, что общее у этих двух жертв — наша школа?

Видаль, возможно, имел мало общего с Джеймсом Бондом, но был далеко не глуп.

Слова заполняют страницы бешеными эмоциями, которые она испытывает. Гнев. Страх. Нерешительность. Сидя по-турецки на кровати, Клара с головой ушла в свой дневник, свою отдушину. Слова кричат. Воют. Плачут. И смеются тоже. Над ней. Над Тибом, этим толстым придурком, который все портит. Который всегда все портил, потому что слишком сильно ее желал, слишком хорошо знал, слишком берег для себя самого все эти годы. Толстый придурок Тибо, который жрет не от голода и без продыху, не потому, что внутри у него бездонная бочка. Если она даст ему волю, он сожрет и ее, ее тоже. Ты этого хочешь?С другой стороны, она боится. Боится потерять лучшего друга, часть себя самой. Это как ампутация. Страх изменений. Страх лишиться уютного кокона. Предать Тибо. Любить по-другому, сильнее. Любить страстно. Возвышенно. Любить Любовью с большой «Л». И все потерять. Но не меняться — тоже страшно. Так и оставаться верным и единственным другом. И ничем не рисковать, хотя жизнь все-таки существует для того, чтобы рисковать, дрожать, трепетать, гореть в лихорадке, чувствуя, как электрический ток бежит по жилам, — а иначе зачем жить, какой смысл?

— Ого, как ты строчишь! — замечает Валериана, выходя из ванной комнаты.

Клара машинально поднимает голову, но ее сознание еще не включилось. Так бывает, когда выходишь из воды. Тело, оказавшись в вертикальном положении, немного пошатывается, внезапно раздавленное земным притяжением. Гул в ушах заглушает все звуки снаружи. И в глазах все расплывается. Несколько секунд висишь между двумя мирами. А потом это прекращается. И вот ты снова здесь.