Онлайн книга «Сборщики ягод»
|
Иногда тоска принимала форму страха. Не помню детали, помню лишь само понимание – я не сомневалась, а именно четко понимала, – что мой дом на самом деле не мой. Кругом незнакомые вещи и все люди другие. – Мы переехали, сладкая моя. Ты просто вспоминаешь наш старый дом, вот и все. – Когда я задавала такие вопросы, она, женщина из машины, всегда умела заставить меня почувствовать себя дурочкой. Дурочкой, пока я была маленькая, а когда стала старше – виноватой. Если же я хотела поговорить о женщине из снов, начинала вспоминать ее глаза, черты лица, ощущение волос, мне предлагалось другое разумное объяснение. – Помнишь, я уезжала на несколько недель ухаживать за твоей тетушкой Джун? После того как ей сделали операцию. – Что́ за операцию, мне никогда не объясняли, и которой, как выяснилось потом, никогда и не было. – Ты перепутала. Ты вспоминаешь двоюродную сестру отца, она приезжала посидеть с тобой. Думаю, я всегда знала, что кто-то не на своем месте. И в детстве понимала, что это я. Потом уже сама забыла почему. Но сны не прекращались. Я пыталась говорить о своих снах с папой, но, хотя у него всегда находилось вполне логичное объяснение, все равно не могла их отбросить, не могла аккуратно сложить, засунуть подальше в ящик и забыть. – Норма, сладкая моя, – вздыхал он. – Это, скорее всего, кто-то из отдыхающих, которые бывают летом у нас в церкви. Наверное, эта женщина тебя приласкала. Когда мы говорили об этом, он ковырял пальцы, отрывая кусочки кожи у корня ногтя. Иногда он засовывал большой палец в рот, чтобы остановить кровь. После таких разговоров он еще неделю ходил с забинтованными пальцами. – Норма, в снах порой нет никакого смысла. Мне как-то раз приснилось, что я морской конек. Но это же не значит, что это правда, – объяснял папа, когда я начинала описывать женщину у костра. – Но она же настоящая, – возражала я. В первые минуты после пробуждения все было так живо. Я слышала запах костра и варящейся на нем картошки. С каждым вдохом запахи тускнели и мне становилось все грустнее. И я принималась плакать – и не только из уголков глаз, но и из самого нутра, из живота. Когда начинался громкий плач, мама вбегала ко мне в спальню, немного задерживаясь, чтобы включить маленькую керамическую лампу в виде Ноева ковчега с выстроившимися парами слонами и утками. Щелчок шнурка, которым включалась эта маленькая библейская лампа, – первое мое настоящее воспоминание, после снов. Свет падал на кроватку, заваленную плюшевыми зверями, и самодельное лоскутное одеяльце всех оттенков розового с кружевными оборками по нижнему краю. И по сей день свет одинокой лампы способен вернуть меня в ту комнату, к запаху мочи, насквозь пропитавшей бело-розовые простыни. Лампа до сих пор лежит где-то – или в кладовке, или в коттедже. Лоскутного одеяльца нет уже давно. – Это просто сон, девочка моя, просто сон. Твоя мать здесь, рядом. Тише, Норма, это просто сон, всего лишь сон. Это просто сон. Глупый сон, вот и все. Просто сон. – Ночью ее голос звучал мягче, чем при свете дня. Она прижималась ко мне и раскачивалась взад и вперед, напевая про себя воскресные гимны. Часы в коридоре тикали, и вот уже деревянная птичка выглядывала и чирикала трижды, а мать все сидела и качала меня, и наконец мои слезы высыхали, а по стене бежали тени, растворяясь в серых утренних сумерках. Иногда, если я не переставала плакать сразу, она сооружала себе постель на полу из подушек, которые доставала из кладовки в конце коридора. Несколько раз она кипятила молоко с каплей ванильного экстракта и наливала его в чашку с синими цветами, к которой днем мне прикасаться не разрешалось. Еще чувствуя вкус молока во рту, я снова засыпала, а мать лежала рядом. Я так любила вес обнимающей меня руки и как ее пальцы переплетались с моими, пока не обмякали во сне. К утру, когда я просыпалась, она уже уходила в их с папой спальню, но ее запах еще оставался на подушке рядом. Все мое раннее детство определялось запахами. Дым костра и вареная картошка ночами, а по утрам – туалетное мыло и виски, о котором, как она думала, я не догадывалась. |