Книга Аптекарша-попаданка. Хозяйка проклятой таверны, страница 68 – Диана Фурсова

— Ты хочешь цену, — сказала Элина ровно, не повышая голоса. — Хорошо. Но не эту.

Огонь щёлкнул. В зале прошёл сквозняк, и свечи дрогнули так, будто кто-то провёл ногтем по их фитилям.

— Цена… — протянул дом. — Не спорь…

— Я спорю, — сказала Элина. — Потому что я хозяйка. И потому что я не торгуюсь людьми.

Тишина стала настолько плотной, что слышно было, как у Рады дрожит дыхание.

Потом дом сделал то, что делал всегда, когда его лишали любимой игрушки: начал показывать.

Полотенце на зеркале зашевелилось, как кожа на воде. Из-под ткани выполз тёмный уголок — тонкая щель, в которой мелькнуло отражение.

Элина не повернула голову. Но краем зрения увидела: Рейнар шагнул так, чтобы закрыть ей обзор, и его тень легла на стойку, как крышка.

— Не смотри, — сказал он глухо.

— Не смотрю, — ответила Элина.

Дом хмыкнул досками — почти смехом — и сменил приём.

Теперь он ударил в другое: в звук.

Снаружи, за дверью, послышался гул толпы, будто ярмарка снова случилась — голоса Лиссы, чиновника, шёпот «ведьма», и поверх этого — приказ магистра: «жёсткая печать».

Рада дёрнулась, как от удара.

— Это… — прошептала она.

— Это не снаружи, — резко сказала Элина. — Это внутри. Слышишь? Внутри.

И ещё один голос — тихий, очень знакомый,слишком человеческий:

— Марина…

Элина на секунду закрыла глаза. В темноте под веками вспыхнул белый свет аптеки, стеклянная дверь, запах спирта и ромашки… и ощущение, что если открыть глаза — всё вернётся, как было.

Дом протянул эту иллюзию так мягко, так ласково, что у неё на секунду дрогнули пальцы.

Вот цена. Вот то, что она любила.

Не Рейнара даже — свою прежнюю жизнь, мысль, что когда-нибудь можно будет вернуться. Вымытую реальность без шёпотов и печатей. Свободу.

Элина медленно выдохнула и сказала вслух — отчётливо, чтобы услышал дом:

— Я оставляю это.

Рейнар резко повернул голову.

— Элина…

— Я оставляю надежду, что вернусь «туда», — сказала она, и голос у неё не дрожал, потому что дрожать было поздно. — Я оставляю право сбежать.
Я остаюсь здесь. Хозяйкой. По-настоящему. Не по бумаге.

Дом замолчал на секунду. Словно пробовал цену на вес.

Потом огонь в очаге стал ровнее — не выше, не ярче, а именно ровнее, как дыхание человека, который наконец-то перестал задыхаться.

— Принято, — прошелестело в балках. — Но… замок…

Элина почувствовала, как паста под пальцами тёплым кольцом расползается по камню, как разъедает невидимую связку. На запястье — там, где тянулась линия обета канцелярии, — будто что-то щёлкнуло, отпуская.

Не полностью. Но первый зубец.

— Продолжай, — тихо сказал Рейнар. В этом «продолжай» было всё: «я рядом», «я держу», «я не уйду».

Элина кивнула и, не убирая ладони от камня, провела пальцами по кругу, аккуратно, как мажут ожог: ни лишнего, ни резкого. Паста начала темнеть, превращаясь в тонкую сухую корку.

И тогда камень у зева очага снова «открылся».

Плёнка печати, которая раньше снималась как тонкий лак, дрогнула и пошла волной. Под ней проступили линии — не буквы, не рисунок, а целая схема, как контур на коже.

— Слой, — выдохнула Элина. — Ещё один слой…

Печь вздохнула — тёплым, человеческим. И в этом тепле было что-то новое: не голод. Не угроза. Внимание.

Элина подцепила край плёнки ногтем и сняла её медленно, не рвя, не ломая, как учили записи в подвале: растворять, а не срывать.