Книга До самой смерти, страница 128 – Миранда Лин

– Встань здесь.

Расположившись за блестящей виолончелью, он аккуратно закатал рукава, под которыми показались два браслета,и начал играть. Провел смычком по струнам, и внезапно воздух наполнили звуки, проникавшие в самые потаенные уголки моей души. Первые ноты отозвались эхом, неся с собой боль и светлую тоску, которые уже пробудил этот день. Казалось, будто виолончель была продолжением самого Орина, инструментом, с помощью которого он изливал душу и открывал свое сердце.

Густые ресницы коснулись щек, когда он закрыл потемневшие глаза и погрузился в кокон, сотканный из звука, что выходил за пределы физического мира. Каждая нота была подобна взмаху кисти по невидимому холсту: Орин рисовал яркую картину эмоций, которые я прятала в себе. Воспоминания, мечты, невысказанные желания ожили, обретя форму от нежного прикосновения его пальцев к струнам.

Пока мелодия раскрывалась, я почувствовала, как покачиваюсь в ее ритме, а сердце танцует в такт. На глаза навернулись слезы, щемящее сочетание радости и печали переполнило меня. Плач виолончели поведал о каждой потаенной мысли, о каждом запрятанном чувстве, что я когда-либо испытывала. О кошмаре. Музыка обнажила мое сердце. В этом и заключалась истинная сила Орина Фабера. Его способность вкладывать в игру душу не оставляла никаких сомнений в его таланте.

Я опустилась на колени, не в силах вынести тяжесть момента. Казалось, будто крыша исчезла и я воспарила, а в мире существовали только музыка и этот мужчина. Ноты обрушивались на меня каскадом, разбивали доспехи запретов и оставляли уязвимой и по-настоящему живой, хоть и ступавшей по тонкой грани душевных страданий.

Я знала, в чем крылась опасность. Что значило подпустить кого-то так близко. Но в то же время так этого хотела, что об этом молила сама моя душа. Я плакала, слезы свободно текли по щекам, а мелодия виолончели продолжала раскрывать тайны моей жизни. Она принесла катарсис, освобождение от всего, что я так долго держала внутри. Прекрасный мужчина, что сидел на крыше и с неземной ловкостью вел смычок, стал проводником к симфонии моего сердца.

Я влипла в большие неприятности.

Когда мелодия завершилась на долгой печальной ноте, я спрятала лицо в ладонях. Но Орин сел рядом, глубоко вздохнул, а затем прижал меня к груди и молча держал в объятиях, пока весь мир не превратился в воспоминание. Пока слезы не высохли, разум не успокоился и не остались только мы вдвоем.

– Почемуты плакала, Деянира?

– Если ты однажды сыграешь эту композицию и она не найдет отклика, просто знай, что у твоих слушателей нет души, муж.

Орин погладил меня по спине.

– Такое никогда не случится. Теперь она твоя.

– Каково тебе было? В детстве?

Я сидела на пледе напротив Орина и любовалась закатом, наевшись до отвала, подобрев и задавшись множеством вопросов о жизни.

– Я всегда была только принцессой. Отец не был добрым человеком. О матери я ничего не знала. Он отказывался говорить о ней. Снял и приказал уничтожить все портреты, чтобы я никогда ее не увидела. Она всегда принадлежала только ему, но не мне. Отец любил маму, и, убив ее, я убила и часть его самого. Ту, что все еще сохраняла человечность и мягкость.

– Ты не убивала свою мать, Дей.

Я бросила на него взгляд, наблюдая, как последние теплые солнечные лучи касаются резкой линии его подбородка.