Книга Не мужик - огонь!, страница 77 – Светлана Нарватова, Яна Ясная

К хранилищу я шла, прикидывая: а Вудс он вообще как, адекватный?

Нет, одно дело, если на него такой мощный эффект оказали методы подъема демографии, и он перед моей юбкой хвост распустил. А если он и правда во все это верит? Нехорошо, когда по “храму науки и истории” недообследованные психи гуляют.

Марша

Тщательно исполнив все сакральные ритуалы и убедив охранную систему, что я — “своя”, я вошла в хранилище. Прикрыла за собой дверь, замыкая контур сигнализации, и замерла на мгновение — каждый раз, как в первый.

Сколько бы я ни приходила сюда, каждый раз меня накрывало острым удовольствием причастности. Принадлежности. Ощущением, что я нахожусь на своем месте — там, где я должна быть.

В этом и заключалась одна из самых важных причин, по которым я до сих пор, несмотря на конфликт с руководством, не уволилась из музея истории имени Вашингтона: я обожала свое место службы. Я обожала делать свою работу хорошо. Все остальное, даже предвзятую злоязыкую Алисию и больного на голову Вирджила, я как-то сразу, с первого дня, воспринимала фоном, одним из множества неприятных, но незначительных препятствий, которые нужно преодолеть, чтобы достигнуть цели.

Здесь, в запасниках, наверное, был смысл моей жизни. Я испытывала телесное, физическое удовольствие, приходя сюда. Настолько яркое, что его, наверное, можно было бы сравнить с эротическим, но с сексом пусть всё сравнивают те, кто не испытывал удовольствий более сильных, чем простое удовлетворение базовых потребностей.

У меня пока не было детей, но я бы, наверное, могла сравнить это с тем, что чувствует молодая мать рядом со своим новорожденным младенцем: гордость, чувство причастности к великому чуду, готовность вцепиться в глотку любому, кто станет угрозой для сверхценности ее мироздания.

Когда уровень окситоцина в крови пришел в норму, и меня попустило, я оставила папку с документами на столе у входа и неторопливо пошла между рядов закрытых стеллажей: в каждом ящике, от пола до потолка, небольшой набор чудес. На каждом ящике замок, к каждому замку свой уникальный ключ, ключи в связках, связки под замком, доступ к стенду имеет ограниченный перечень лиц.

И это, между прочим, система для хранения не самых ценных предметов, хранящихся в музее! Были у нас вещи и посерьезнее — и вот те держали уже в сейфах, каждый под индивидуальным контуром охранной сигнализации.

Я пришла сюда, чтобы заняться браслетом: наконец-то добралась, хоть и приехала на работу только ради этого. Наш экземпляр был изготовлен из золота высочайшей пробы, и потому, разумеется, хранился подзамком. Но, по иронии, именно чистота металла стала его главной проблемой. В эпоху Нового Царства, к которой его следовало отнести по начертанию иероглифов, золото, используемое ювелирами, содержало большое количество примесей: серебра, меди и других металлов. Не сходилось. Радиоуглеродный анализ и вовсе всякий раз выдавал разные даты, так что датировать предмет не удалось.

Дополнительным аргументом, вносящим хаос, была эпатажность истории, как браслет попал в наш музей. Он был продан обедневшими потомками русских эмигрантов начала двадцатого века. Те утверждали, что предмет принадлежал лично Григорию Распутину. Он-де откопал его в недрах императорских сокровищниц и считал своим амулетом. Якобы, тот помогал царскому фавориту влиять на людей. Владельцы запросили несусветную стоимость.