Книга Ведьмина Ласка, страница 50 – Мию Логинова, Алана Алдар

Что вообще на меня нашло? Знал, же, что нельзя куклу отдавать ей. Понимал, что тварь эта тряпичная всё испортит. Гадина такая. И… всё равно вернул. А теперь вот. И вроде как положено жалеть. Глупо было вот так подставиться, упустить свой шанс и потерять тёплое, насиженное место. Нужно было соврать, как привык. Поплакала бы, да забыла. Подумаешь кукла — невелика потеря. Головой всё это я понимал хорошо, но, стоило вспомнить, как Васька прижимала к себе эту чумазую злыдню, как плакала над нею, будто родную душу вернули, и… странным, чудным образом не жалел ни о чём.

Горько, да. Мне думалось, грешным делом, что Василиса особенная. За то время, что провёл у неё под боком позволил себе обмануться, думал этого света и на мою долю хватит. До того она была доброй, что при ней как-то сам тянулся вверх. Хотелось стать лучше, да хоть бы только и в её глазах.

Перехотелось.

Сплюнул под ноги прям на начищенное крылечко, резко развернулся и зашагал прочь от Яговой избы. Ноги сами собой вынесли к деревне. А куда мне ещё? Кроме старой замшелой развалюхи, что было у меня в жизни-то? Пустота? Багаж чёрного, горького прошлого? Да проклятие это непонятное. Леший бы его побрал. Вот сейчас бы обернуться зверем тем! Ему и места много не надо, и неприметный. Знай юркнулв траву, загрыз птенца какого и уж сыт. Так ведь, как назло, не чувствую этого свербения проклятущего, что предвещало каждый раз скорый оборот. Может, оно мне и не надо человеком вовсе? Мало я среди людей нажился? Хоть бы с кем сладко жилось — всё как полынь сырую жрёшь. Давишься, аж горло сводит, а глотаешь через силу. Так и я. Вечно к людям на глаза лез как дурак. И каждый раз убеждался, что зря. А лаской… вот жил себе двадцать почти лет в звериной шкуре — себя не помнил, горя не знал. У зверя что? Вся забота — пожрать да поспать. Никто ему на свете не нужен, ни угол родной, ни чтоб ждали в этом углу. Ни слова доброго ему не надо, ни тепла человеческого. Бродит, куда ноги несут, охотой перебивается. Чем не жизнь?

Ну где ж тот проклятый оборот, когда нужен? Уже вон, полдороги прошёл от избы, а всё ногами пыль в тропинку вбиваю. Первые, ближние сюда дома уж можно глазами различить. Ночь совсем, деревня спит. Только чёрные глазницы домов насмешливо смотрят, будто напоминая обо всём, чего у меня нету и никогда не будет.

— Емеля, ты, что ли? — со стороны речки, что отделяла село от леса, различаю крупную фигуру небритого, патлатого мужика. Всматриваюсь в рожу нетрезвую, глаза стеклянные и никак не пойму, откуда знает меня по имени. — Чур меня! Пора, видать, пить бросать, твою мать. Уж упыри встречают по дороге.

Пошатываясь, бугай небрежно тюкает тремя пальцами, то в одно плечо, то в другое, осеняя себя спасительным крестным знамением.

— Ну я, — так и не угадав, с кем говорю, безразлично пожимаю плечами.

— По мою душу что ли? — мужик отшатнулся, потом прищурился, подавшись вперёд и насмешливо погрозил пальцем.

— Э не! Вот тебе фига! — скрутив пальцы, тычет в мою сторону и скалится. — А я что? Я только насоветовал. Говорю, мне твой приплод задарма не упал. Ты, пока пузо на лоб не полезло, вон к Кольке сыну иди. Этот бесхозный, как пёс бродячий, любой ласке рад будет. И чужого с закрытыми глазами примет, лишь бы не бобылём с тоски выть. Ты же ж с малых лет, как неприкаянный, с больными глазами в рожи людям заглядывал, всё искал чего-то. Ну она и пошла, не будь дура. А я что? Я вообще не при делах. Да ты сам, дурень, и виноват. Может, и правда твой пострелёнок-то был? Ещё скажи, что белёхонький и сам в тот колодец ни разу не нырнул! Эээ! — довольный,он зашёлся смехом, потом закашлялся. — Тоже позарился. Я-то знаю. Красивая, стерва, была, как тут не купиться, коли сама предлагала, да? Ну, хороша ж была и в койке, и рожей. Вот и брал бы, дурак. Кому ты ещё, окромя неё такой надобен? Вон, как нужон был, аж за собой утянула в болото! Да туда тебе и дорога. Вам обоим! Думаешь, плакал кто?