Книга Путь к дракону, страница 87 – Маргарита Ардо

Дари оторвалась от любования черепом.

— Зуб даю, потому твой Линден до сих пор и тусит. Астральный двойник или кто он там, но если бы такое случилось в нашем мире, уже б развеялся, как привидение. А тут, пожалуйста, в плазме, однако общается и живёт как-то, действует.

— Но что делать-то?

Дари помолчала, потом подошла и плюхнулась рядом, приобняла меня.

— Иногда самое правильное, подруга, — просто повеселиться! Особенно когда понятия не имеешь, что можно предпринять. А на вечеринке с одним поболтаешь, с другим; может, чего узнаешь. Или просто развеешься. Ради тебя же устраивают!

— Это формальность. Они меня не любят. — Я поджала губы.

Дари фыркнула.

— Не любят обычно за то, чего у самих нет. Гордись, значит, сколько у тебя всего есть, что целый поток нос воротит! Зато там будет много вкусной еды, хорошая музыка. И я!

Я хмыкнула. Глянула на неё, понимая, что вот её я уж точно люблю. И сказала:

— Ладно, уговорила.

Но надеть было всё равно совершенно нечего. И это беспокоило больше, чем то, что собирается делать Дари в нашей комнате с дохлой ящерицей и черепом белой вороны с зубами крокодила.

⁂

Я рассматривала себя в зеркало придирчиво, как всегда. Почему-то с того момента, как Линден сказал: «Ты слишком красивая, чтобы повесить…», во мне что-то изменилось. Внешность может спасти жизнь? Правда? Почему он так сказал? Какая я?

И я снова искала в своём отражении подтверждение того, что красивая. Глупо? Наверное. Нос, кажется, длинноват, слишком тонкий. У девушек, за которыми ухлёстывали парни в Видэке, были другие носы — более кукольные, что ли, мягкие. А я вся будто каменная, точёная, как статуя…

В моём лице всё было чересчур контрастным, как у актёров в восточном театре. Брови, словно выведенные углём на светлой коже. У других девушек они более естественные, дугами, а не так, как у меня, вразлёт.

Я распустила косу — волосы легли по обе стороны от лица, обрамляя его тёмными волнами и спускаясь на плечи. Вот волосы мои мне всегда нравились, и ресницы. Они как у папы.

А глаза… Все школьные годы меня обзывали сардиной пучеглазой за их размер, а теперь будто бы и ничего стали. Но зеленющие, пронзительные какие-то, тоскливые. Если присмотреться, — я наклонилась к зеркалу, — при свете лампы словно золотые лучики от чёрных зрачков расходятся. И синяя окантовка вокруг зелёного. Говорят, когда я злюсь, мои глаза темнеют, но мне не приходило в голову глянуть на своё отражение в момент, когда появлялось желание вмазать кому-нибудь.

Я повернулась к зеркалу одной стороной, другой, тронула щеку рукой. Румянец проступал на белой коже, как нарисованный, губы были чёткими и яркими, на вид словно накрашенными, хотя справа нижняя была чуть кривовата. Да и вообще левая моя сторона показалась мне красивее правой.

Я замерла вновь перед зеркалом, пытаясь представить, какой Линден видел меня.

Вспомнились его глаза. И то самое мгновение до поцелуя, когда во мне выключился здравый смысл и воля. Когда до огненной дрожи внизу живота, до слабости и волн в ногах захотелось, чтобы наши губы соприкоснулись. И как сильно я испугалась этого!

Я и сейчас встряхнула головой, словно сбрасывая морок.

Линден сам был слишком красивым. Завораживающим. Но никаких поцелуев! Он аландарец, он…

Пришло горькое осознание того, что поцелуй невозможен теперь по другой причине. А дни утекают…