Книга Свет в тёмной башне, страница 96 – Марина Ефиминюк

И абсолютно все были одеты в белое исподнее: портки и рубаху.

С первого ряда действительно было видно как на ладони, но лучше бы этой ладонью я прикрылась! Единственное, что бросалось в глаза: нюансы обтягивания белой тканью мужских ног различной степени кривизны и облегания животов всевозможной упитанности.

— Они в исподнем? — едва слышно спросила я у Ноэля, почему-то не в силах отвести взгляда от сцены, но не слыша ровным счетом никаких реплик.

— Сколько ты пожертвовала? — шепотом уточнил он.

— Динар, — застыдилась я признаться, что щедрость моя знала границы и они были весьма узки.

— Это много объясняет…

— Пятьдесят сантимов! — с надрывом прошептала я, прикрывая рот ладонью, наверное, со стороны выглядело, что от восхищения. — Мне так стыдно! Им не хватило даже на нормальные штаны!

— Полагаю, это и есть нормальные штаны.

И в страшное мгновение между словом «штаны» и издевательским смешком Ноэля мой мир перестал быть прежним… На сцену, разбежавшись где-то за кулисами, набрав скорость и пружинистость, одним широким прыжком выскочил мой учитель истории!

На первом курсе он вытащил из меня нервные жилы и свернул их жгутом, ведь я носила фамилию Тэйр и совершенно не помнила, в каком году его величество подписал закон о правостороннем движении на дорожных мостовых. Понятия не имею, почему этот закон исторически важен, и его дату одухотворенный монстр спросил на экзамене, но от отчисления меня спасло письмо крестного. Черным по белому, с королевской печатью, придавленной сверху, лично своей рукой его величество написал, что закон принял его дед! Чтобы всех недоделанных историков разобрало танцевальным талантом!

Неожиданно вспомнилось, сколько раз в те дни я кляла историка танцами, и сразу все встало на свои места. Прокляла-таки! Под звуки льющей из какой-то дыры скрипки он проскакал направо, потом проскакал налево, едва не сбив коллегу по театральному увлечению, встал посреди сцены и… ничего не сказал. Забыл слова!

— Господи… — пробормотала я, таращась на его удивительно кривые ноги, просто колесо, обтянутое белыми лосинами.

— Что? — не понял Ноэль.

— Моя жизнь изменилась навсегда, — призналась я, с трудом отводя взгляд от дугообразных конечностей.

В зале между тем прокатилась волна шепотков. Люди затаили дыхание, гадая, вспомнит ли историк реплику или она останется тайной за семью печатями.

— Танцуй! — громко прошептал откуда-то голос постановщика.

— Танцуйте, друзья! — звонким голосом повторил историк и в гробовой тишине, возникшей на сцене, изобразил ногами разудалую чечетку.

— Да танцуй же ты со сцены! Тебе в следующем акте выходить, бездарность! — взревел постановщик под аккомпанемент рокочущего зала. Так и представлялось, как он дерет на голове стоящие дыбом волосы.

— А говорили — редкий талант, — тихонечко припомнила я слова смотрителя и покачала головой: — Явно льстили.

Дожидаться, когда «редкому таланту» все-таки придется выходить на сцену, мы не захотели. Едва объявили перерыв и озадаченно-ошарашенная публика, без особых экивоков обсуждающая пляски в кальсонах, потянулась в фойе, мы тихонечко улизнули из театра.

Уходили за колоннами, держась поближе к стенке, чтобы дерзкий побег не остановили ни смотритель, ни постановщик, всенепременно желающий видеть Ноэля вдохновителем будущих пьес и ведущим актером в новых спектаклях. Забирались в карету молчком, закрыли дверцу и немедленно тронулись с места. Экипаж закачался на обледенелой брусчатке.