Книга Любимая таю императора, страница 111 – Вера Ривер

Но уже неважно, кажется. Голос его гипнотизирует. Прикосновения пальцев к коже. Близость тела. Запах сандала, смешанный с табачным дымом. Всё сплетается в кокон, тёплый и душный, из которого нет сил вырываться.

Лицо его приближается. Губы почти касаются моих — я чувствую их близкое тепло, их учащённое дыхание, пахнущее алкоголем.

Отдёргиваюсь. Резко, инстинктивно, не думая.

Не знаю, что делать. Не знаю, как поступила бы настоящая Нана — та, что умела играть в эти игры мужчин и женщин, власти и подчинения. Выиграю, если останусь и отдамся ему? Получу больше влияния, привилегий, защиты? Или проиграю окончательно, став просто телом, которое он использует по желанию? Что случится, если переспала с ним сейчас, пьяная и растерянная?

Огуро замирает на мгновение, не убирая горячую руку с моей щеки. Вся прежняя мягкость мгновенно испаряется без следа, и в тёмных глазах стремительно разрастается опасный леденящий холод.

Затем он движется — быстро и решительно толкает меня обеими руками, заставляя упасть навзничь на шёлковые подушки. Наваливается сверху всем своим весом — тяжёлый, горячий, давящий, не оставляющий пространства. Целует жадно, грубо, без нежности. Его губы больно впиваются в мои, язык бесцеремонно проникает в рот, не спрашивая разрешения или согласия.

Замираю. Не сопротивляюсь. Просто лежу неподвижно, безвольно, как кукла. Как настоящая Нана, лежащая на дне колодца среди камней и опавших листьев, с пустыми глазами, смотрящими в никуда.

Он целует ещё секунду, прижимаясь всем телом. Две секунды. Три, считаю я механически.

Потом внезапно останавливается. Отстраняется, приподнимаясь на локтях. Смотрит на меня сверху вниз — лицо в тени, только глаза блестят в отражённом свете свечей.

— Можешь уйти, — произносит он хрипло. — Если хочешь. Дверь не заперта.

Тишина накрывает комнату, плотная и липкая, как паутина.

Лежу неподвижно, считая про себя, перебирая варианты с отчаянной скоростью. Удары сердца — раз, два, три, четыре, пять, шесть... Варианты — остаться и отдаться, показав покорность; уйти и проиграть эту партию; остаться и попытаться взять инициативу...Семь, восемь, девять... Последствия каждого выбора раскладываются цепочками событий — если остаться, то он получит власть надо мной, но, может, и я получу что-то взамен; если уйти, то покажу слабость, неопытность, но сохраню... что? Достоинство? У куртизанки нет достоинства. Десять, одиннадцать, двенадцать...

Медленно встаю на ноги, неловко путаясь в складках белого нагадзюбана. Дрожащими руками поправляю скомканную ткань, которая предательски сползла с правого плеча, обнажая острую ключицу и часть груди.

Иду к выходу, упрямо не оглядываясь на него. Протягиваю руку, отодвигаю сёдзи в сторону. Тонкая бумага тихо шелестит, как крылья ночного мотылька, бьющегося о фонарь. Выхожу в тёмный пустой коридор.

Рэн стоит там, прислонившись к стене. Не ушёл. Ждал всё это время, пока я была внутри.

Стоит неподвижно, скрестив руки на груди. Когда я появляюсь в дверном проёме, он резко поднимает голову. Не ожидал, что выйду так скоро. Взгляд скользит по растрёпанным чёрным волосам, по покрасневшим губам, по скомканному нагадзюбану, по обнажённому плечу. Всё видит. Всё понимает без единого слова.

В его загорелых руках — аккуратно сложенная тёмная ткань. Женское хакама — простое, чёрное как воронье крыло, без единой вышивки, без украшений и узоров. Протягивает молча, упрямо не глядя мне в глаза, отводя взгляд куда-то в сторону, в пустоту коридора.