Книга Любимая таю императора, страница 67 – Вера Ривер

Одна подмигивает мне: «Сегодня улов будет о-го-го», — и лихо щелкает веером.

Гейши мягче, тише; их диалект это нежный шелест, они кланяются короче, но точнее, как нож.

К полудню слуги натягивают навесы у сцены. Вечером будет театр Но.*(Театр Но — жанр японского традиционного театрального музыкального представления. Маски: ключевая особенность театра Но, по ним зритель догадывается, кого играет актёр. Часто это маски демонов и духов, а также женщин и мужчин различных возрастов.)

Пора одеваться. Сначала нагадзюбан из прохладного шелка, белого, как молоко.

Поверх черное хакама, как велел Рэн. Ткань шуршит, ложится тяжестью на бедра.

Потом тонкий подкимоночный слой, затем основное кимоно; завязки, пояс-датэдзимэ, и жесткий, тугой пояс оби.

Зову служанку. Она ловко подтягивает узлы, расправляет складки, вкалывает шпильки в высокий вал прически.

Первый акт. Я сижу на почетном месте среди «цветов». Нервно. Чтобы не дрожали пальцы, считаю. Ойран — двенадцать. Гейш — девятнадцать. Канзаси (шпильки) у «Пьяной луны» — семь тонких, одна с подвесками. Узлы оби у соседки — двойной барабан.

У музыкантов на сцене три барабана, одна флейта. У актера в маске три складки на шлеме. Счет как оберег.

Начинается второй акт — «дорога в ад»: дым, темнее свет, грохочет большой барабан. Я поднимаюсь.

Служанка шепчет губами: «Уборная?» — киваю. Ведет по коридору, держит полог.

Внутри прохладно. Окно приоткрыто. Рэн уже там — тень у стены.

Ни слова. Подходит быстрым скользящим шагом. Руки сразу тянутся к моему поясу — быстрые, уверенные движения.

Касается узлов оби бережно, почти нежно и они сдаются его пальцам, распускаются как бутоны. Будто сами хотели развязаться. Ждали его рук.

Я подстраиваюсь. Снимаем слои вместе: оби — раз, датэдзимэ — два, кимоно — три. Шуршание шелкатонет в дальнем грохоте барабана.

Он берет заколки из моих волос, одна за другой — вытягивает, легко касаясь затылка кончиками пальцев. Мурашки бегут от шеи к лопаткам. Он замечает — вижу по легкому изменению взгляда — но молчит.

Тяжелый вал прически оседает, волосы падают на плечи темной волной. Пахнут камелиевым маслом — им смазывала утром.

Сверху на мне черное кимоно, но белая кромка нагадзюбана предательски светится.

Рэн смотрит оценивающе, делает короткий жест рукой. Снять! Нужно стать полностью черной тенью.

Раздеться перед ним? Мы проходили это — в трактире, у источников. Но каждый раз странно.

Я стягиваю нагадзюбан, остаюсь в хакама — черном, как тень.

Рэн проверяет завязки, подтягивает узлы. Следит, чтобы ни одна светлая нитка не выбивалась, в темноте даже белая нить может выдать.

Подсаживается к окну.

Ставлю босую ногу ему на бедро, мышцы под тканью твердые как дерево. Он подхватывает меня под талию, поднимает, одним плавным движением выталкивает в окно. Холодный ночной воздух бьет в лицо, срывает дыхание.

Выходим в ночь.

Двор у Ямады исполосован огнем факелов. Оранжевые языки лижут темноту.

Охрана ходит по кругу. Считаю шаги: двадцать три до поворота, еще пятнадцать обратно.

Рэн нащупывает мою ладонь в темноте. Его рука теплая, сухая, с мозолями на указательном пальце — от меча? От письма?

Короткая искра проскакивает. Словно молния ударила в сухое дерево. Во мне вспыхивает что-то, чего не должно быть — огонь желания.