Книга Любимая таю императора, страница 87 – Вера Ривер

Ночь, когда тело перестаёт быть своим и становится товаром, оплаченным заранее.

Следующий день проходит в странном оцепенении, будто я смотрю на себя со стороны, из-за полупрозрачной сёдзи. О-Цуру приносит скромный завтрак, порции меньше чем обычно — рис с маринованными сливами. Кажется эта порция может уместиться на паре монет.

К обеду приносят лапшу удон в бульоне с водорослями. На один глоток и я его выпиваю. Больше не положено.

Вечер приходит слишком быстро. Одевают снова — пятнадцать слоёв, но на этот раз кимоно проще, без журавлей и серебряных нитей. Тёмно-синее, почти чёрное, с узором из хризантем.

Министр Сато приходит, когда в саду уже сгустились сумерки, и цикады начали свою вечернюю песню.

Он здоровается, кланяется. Я отвечаю. Мы молча пьём чай. Формальность, которую нужно соблюсти.

Потом он подходит ближе. Садится рядом. И начинает раздевать меня. Медленно, методично, как разворачивает драгоценный подарок. Первый слой. Второй. Третий. Его пальцы неумелые, дрожащий от старости. Четвёртый слой. Пятый. Я стою неподвижно, как кукла, которую переодевают для другого представления.

К восьмому слою нетерпение накрывает меня, как волна. Хочется сорвать оставшиеся кимоно, покончить с этим ритуалом разворачивания. Но я стою. Жду. Потому что так положено.

Наконец остаётся только нагадзюбан. Он снимает и его.

Ложусь на футон. Деревянная подушка твёрдая под затылком, неудобная. В борделе подушки были мягкие, набитые гречневойшелухой. Здесь — твёрдое дерево, покрытое тонким шёлком. Символ статуса. Символ того, что я дорогая вещь, а не дешёвая шлюха.

Он ложится рядом. Тело его тяжёлое, дряблое. Кожа покрыта старческими пятнами, как листья перед опаданием.

Когда я была бордельной девкой, во время этого я считала. Считала, сколько у меня будет денег после. Пять монет — хватит купить дайфуку на рынке, те сладкие рисовые пирожки с пастой из красных бобов, которые продаёт старуха у северных ворот. Десять монет — можно купить ещё и гребень для волос, деревянный, с резными цветами. Пятнадцать — новые таби, белые, без дырок на пальцах.

Считала и мечтала. Но теперь, пока министр между моих ног, пока его лицо так близко к моему, что я чувствую запах саке изо рта и старость кожи, пока он пыхтит мне в щёку. О чём мне думать?

Денег мне не дадут. Я не получу ни монеты. Всё уходит Огуро, госпоже Мори, в содержание этого прекрасного чайного дома.

Дайфуку я могу съесть, когда захочу — О-Цуру принесёт на подносе, красиво разложенные.

Гребень у меня есть — лаковый, с инкрустацией перламутром, стоимостью в месячный заработок торговца рисом.

Думать не о чём. Мечтать не о чём.

Я устала считать толчки — сбивалась после тридцати, путалась, начинала заново. Поэтому начала стонать. Не от удовольствия — его нет и не было никогда. Стонать, словно мне больно, словно его орган такой большой, что едва помещается, что невыносимо терпеть эту полноту.

Ахх... Больно... Вы такой... большой, Сато-сама...

Это помогает. Мужчины любят думать, что они огромны, что причиняют эту сладкую боль. Министр ускоряется, пыхтит громче, лицо краснеет. Ещё несколько фрикций — и он содрогается, замирает, выдыхает с облегчением.

Всё. Кончено. Он получил своё удовольствие.

Тяжело слезает. Одевается, не глядя на меня. Благодарит формально, как благодарят за поданный чай. Уходит.