Книга Девять жизней до рассвета, страница 110 – Амита Скай

Посмотрев на нижний ряд, я ахнула, там тоже клыки были чуть длиннее нормы. Неострые, они тем не менее, были длиннее, чем должны быть, хотя смотрелось все естественно, будто так и должно быть.

Вывернувшись из рук, сын дурачась оскалился как волк, а, потом вскинув голову, завыл, волчица, сидевшая чуть, поодаль от нас, также вскинула голову и завыла. Спавшие волки, оживились, просыпаясь, и также, подхватили вой, и сияющий день заменила волшебная ночь. Все мерцало и сияло, от росой рассыпавшихся по кустам и траве звезд.

Развернувшись, сын бросился бежать, и я за ним, а по пятам за нами вся волчья стая.

— Темно! Споткнешься и упадешь! — Бубнила я, пытаясь его поймать, но он как-то странно ускользал, не давая поймать себя. Так, мы добежали до ручья, не до той части, где я сделала небольшую площадку, а до той, где я собирала глину, там он забежал в ручей и побежал вдоль него.

Я неслась за ним, совершенно ни о чем не думая, пока он не остановился около одного из достаточно высоких бережков, на котором росло высокое дерево. Его корни торчали со всех сторон. Сын попытался туда забраться, но у него ничего не вышло, поэтому я подсадила его, и он забрался на этот древесный остров.

Он помахал мне оттуда рукой, зовя за собой, и я забралась следом. Я о чем-то спрашивала его, но он не отвечал, брел вдоль дерева и заглядывал под корни, пока не воскликнул радостно, явно что-то обнаружив. Указывая мне пальцем на это место, он заставил меня забраться руками под корни, и там я нашла банку кукурузы и конфеты с белым мишкой.

— Откуда тут конфеты?

Я не сразу поняла, почему мне так трудно говорить, а потом поняла. Говорить, когда тело спит, всегда трудно. Открыв глаза, я оказалась среди спящих волков, посреди ночи в лесу. Волчица сидела, как и во сне напротив, только без сына.

— Его нет, да? — Спросила я у нее, и слезы снова покатились из глаз, но было уже не так больно, словно большую их часть я выплакала во сне, вместе с ними вымыв из тела много мелких осколков боли. Ощущение его присутствия оставалось на моих руках, которыми я его обнимала, его запах еще где-то был в воздухе, и хотя это причиняло боль, это же дарило и радость, болезненную нежность и странноесчастье вопреки всему.

Успокоиться, правда не выходило, я уже устала плакать и глаза растерла от слез, и кожу немного щипало. Подошла волчица и как сына во сне лизнула в макушку, меня лизнула в лицо, стирая слезы. Как только она это сделала, те, наконец, остановились и пружина внутри окончательно распрямилась.

Я хотела пойти в то место вдоль ручья, но снова захотелось сильно спать. Так бывало только в детстве, когда наплачешься и судорога облегчения пробегает по опустевшему и облегченному после слез телу. Зевнув, я пообещала себе, что утром схожу до того места, но сходила я только днем, потому что проспала так долго, что большая часть волков разошлась и только один томился, являясь подушкой, которую я обнимала.

Проснувшись и направившись в ту сторону, которую бежал сын, я не смогла дойти до дерева, потому что в какой-то момент начинался непроходимый репей, и мне пришлось вернуться домой, где только по возвращении меня осенило, что сын бежал вдоль ручья, а не по берегу. Вернувшись к ручью, я побежала вдоль него и вышла к тому самому дереву, окруженному со всех сторон бурьяном. Вот почему сын бежал по ручью, а не по берегу.