Книга Услуга Дьяволу, страница 133 – Валерия Воронцова

Я подошла ближе к портрету императора Цугара, всматриваясь в выражение его лица, в стиснувшую меч руку, в жесткость черт, в темноту, так живо запечатленную художником в его глазах.

— Здесь он уже лишился Салот, верно? — поняла я, не почувствовав, что человек, мрачно смотрящий на нас с холста, способен улыбаться или танцевать. Больше всего он напоминал грубо обтесанный кусок скалы, привыкший держать удар и давить противника.

— И перестал любить музыку, — кивнул Дан. — Та слишком сильно напоминала ему о потере фаворитки и казни дочери.

— Он казнил свою дочь? — вытаращилась я на Карателя, резко отвернувшись от портрета.

— Не могу его в этом винить, — серьезно отметил Дьявол. — Если правитель объявляет что-то или кого-то своим и за лишение себя этого обещает смерть осмелившемуся, исключений не существует. Власть монарха держится на соблюдении каждого его слова, а не на пустых обещаниях и угрозах.

Я вспомнила, как смотрела на наказание Мафарта после того, как он попытался меня убить. Вспомнила слова Фагнес, сказавшей, что я принадлежу Карателю, и что в трех царствах нет того, кто за подобное деяние не расплатился бы перед Даном всем, что ему дорого.

— Как и всегда, я поверю мудрости моего повелителя, — склонила я голову, впервые за весь день со всей остротой осознавая, кем был мой прекрасный господин.

Разумеется, не было и мига, чтобы я забыла о его статусе или возможностях, но наединесо мной Дан редко прибегал к их демонстрации. Со мной, его радостью, благодарной ему за саму жизнь, этого не требовалось. И все же изредка, в рассуждениях, взгляде или простом молчании, вес его могущества и прожитых тысячелетий просачивался наружу, гудел на коже и клонил к земле, выдавая в нем одного из сильнейших бессмертных, властвующих над самой вечностью. Вряд ли Дан замечал за собой подобное; ни людям, ни падшим, ни небесным не дано скрывать свою настоящую суть каждый миг, как цветку не дано прятать свой аромат. Повелевать и карать для моего прекрасного господина было так же естественно, как солнцу светить, а смертным — дышать.

— Думаешь, милосерднее было заточить дочь в темнице или сослать в храм, взяв с нее обет молчания и целомудрия? — улыбнулся Дан, безошибочно услышав то, что я не посмела сказать вслух.

Я задумалась, поднимаясь с ним под руку на следующий этаж, вдоль картин, представляющих собой известные сцены из правления тех, чьи портреты висели внизу. Коронации и низвержения, заключение мирных соглашений и объявления войн, веселье свадебных пиршеств и траур последнего пути. Я задержалась перед полотном с королем Армистосом, лежащим в ладье с горящим факелом на груди среди тихих вод Севера. Белые одежды пропитаны маслом, корону сменил терновый венок, символ великого воина, навек уснувшего в последней битве. Правитель, достойно проживший жизнь и с почтением отправленный своим народом в чертог смерти.

— Казнив дочь, император Цугар проявил милосердие, — поняла я, пробежавшись взглядом от картины к картине. — Десятилетия в заточении тюрьмы или храма, за стенами которых течет жизнь, смерть куда более медленная и мучительная. Что толку дышать, видеть, слышать и чувствовать, если все, что тебя окружает, неизменно?

— Верно, Хату, — одобрительно кивнул Дан. — Подарить кому-то быструю смерть — значит избавить его от страданий или простить. Исключая приступы гнева, разумеется.