Книга Анатомия страсти на изнанке Тур-Рина. Том 2, страница 33 – Селина Катрин

— У моей подопечной запястья скованы, даже пожать руку невозможно. Вот, здороваюсь как могу.

С этими словами он круто развернулся, махнул рукой с пропуском перед сканером и зашёл внутрь, как только двери разъехались в стороны. Я вопросительно посмотрела на Рехтара: а что делать мне?

— Простите, но снять наручники не могу, — смущённо пробормотал охранник на невысказанный вопрос. Второй на это лишь закатил глаза. Вот ещё, разговаривать с заключённой!

Я кивнула.

— Понимаю. Хорошего отпуска, господин Рехтар. Надеюсь, ваша семья будет рада вас видеть.

— И вам спасибо, госпожа Фокс, — ещё более смущаясь, ответил мужчина. Открыл рот, видимо, чтобы пожелать выигрыша в суде, но закрыл его, поняв, насколько неуместной будет фраза. Он достал из нагрудного кармана пропуск, подставил под сканер и дождался открытия дверей. Только после этого коротко попрощался: — До свидания.

Я шагнула внутрь.

Вопреки ожиданиям — не полноценный зал заседаний, а жалкий куцый прямоугольник, где будто нарочно всё было сжато, урезано, умалено. Потолок давил. Стены глушили. Воздух — как в медицинской капсуле: стерильный, плотный, без запаха.

Публичности — ноль. Ощущение — будто вызвали не на суд, а на эвтаназию.

Слева за столом, заваленным чипами, электронной бумагой и пластелями, сидел прокурор — скуластый мужчина с бритой головой в костюме в крупную клетку. Он равнодушно рылся в своих файлах, даже не взглянув в мою сторону. Справа — пустая кафедра, предназначенная для того, кто будет разбирать моё дело. Чуть позади неё в кресле с высокой спинкой разместилась кудрявая протоколистка с открытым ноутбуком. Над девушкой — видеокамера, дублирующая записи помощницы судьи. Несколько свободных лавок вдоль стены — бесполезные, демонстративно пустые. Никаких сторонних наблюдателей, прессы, слушателей. Только тишина, холод и ожидание.

С другой стороны от кафедры за аналогичным прокурорскому столом расположился Сирил. Накануне он детально разъяснил мне, что это не судебный процесс в классическом понимании, а персональное слушание под юрисдикцией Тур-Рина. То есть приговор неофициально, но уже есть. Астероид для мужеубийцы. Заседание лишь определит, на сколько лет меня туда заточат. Апелляционного механизма не предусмотрено. И сегодня — единственный шанс доказать, что я не убийца, а горюющая вдова, и смерть Хавьера Зерракса — это ужаснейшая трагедия.

Я подошла к адвокату и села рядом. Ткань дешёвой юбки неприятно зашуршала под коленями, магнитные браслеты вдавилиманжеты рубашки в запястья. Сирил молча посмотрел на меня, выразительно кивнув в сторону протоколистки, затем на камеры.

— Готовы, госпожа Фокс?

Готова ли я правдоподобно рассказать, что полюбила человека, которого убила раньше, чем он убил бы меня? Заверить судью в искренности моих чувств? Возможно, расплакаться, сказать, что сожалею о несчастном случае? Если надо — сделаю. Кровавая Тери и не такое проходила. «Я люблю Хавьера». Всего-то три слова.

Я сжала пальцы под столом, сохраняя нейтрально-скорбящее, как мы договаривались, выражение лица.

— Готова.

Только я успела произнести эту фразу, как протоколистка резко вскочила и, оправляя юбку, громко воскликнула:

— Всем встать, суд идёт!

Это был мужчина неопределённого возраста в белой мантии с характерной символикой — такую принято носить судьям на Тур-Рине. Его лицо было уставшим — не морщины, а медицинские признаки истощения: перманентные мешки под глазами, пепельная кожа с синим подтоном, сетка лопнувших сосудов на шее. Он посмотрел на меня вскользь, скорее как на неодушевлённый объект, чем на гуманоида. Подошёл к кафедре, достал персональный молоточек и коротко стукнул.