Книга Анатомия страсти на изнанке Тур-Рина. Том 2, страница 37 – Селина Катрин

И я решилась.

— Я никогда не испытывала глубоких чувств к Хавьеру Зерраксу. Я люблю Кассиана Монфлёра.

Кассиан Монфлёр

Я так боялся опоздать.

Боялся, что войду в пустой зал и мне скажут: «Приговор уже вынесен». Что дверь закроется, а я даже не успею увидеть её в последний раз. Кажется, я вошёл в самую важную минуту. Переиграть всё было бы очень сложно.

Долгих два месяца я не видел Фокс и — честно — с трудом подавил желание прикоснуться к ней. А теперь она сидела в зале. В убогой, нарочито скромной одежде, с руками, закованными в магнитные браслеты, — и всё равно была богиней. Мне до умопомрачения хотелось разворотить в клочья наручники, стереть следы металла с тонких запястий, сорвать этот унылый наряд, прижать к себе, впитать её запах и бета-волны, которые она оставила во мне с того дня, как исчезла. Один космос знает, чего стоило контролировать себя, чтобы вести культурно.

Мышцы внизу живота сжались. Тело, заточенное под сдержанность, вдруг дало сбой. Я тянулся к ней всем нутром. Каждой чертовой клеткой, каждый рецептор на коже отзывался на её присутствие, как будто она — моя единственная частота, единственный сигнал в этом глухом эфире.

Оказывается, я бесконечно тосковал по ней всё это время.

Сформировалась ли у меня к ней привязка? Возможно. До этого момента я не задумывался об этом, ведь у меня была Лея, но сейчас, ощущая бета-колебания Эстери, я вдруг осознал: всё-таки да. Подсел. Подсел так, что, скорее, умру, чем разрешу заключить мою женщину на астероид. Все эти полумеры с обменом заключенных, которые предложил Фабрис, не для меня.

Речь полилась сама собой. Всё-таки я всю жизнь в политике — научишься говорить даже тогда, когда внутри рвёт на части. Впервые за долгое время я радовался скучнейшим занятиям — десяткам часов по технике речевого воздействия, эмоционального смещения, стратегическому молчанию и искусству скрытого давления. Я радовался выученным дыхательным схемам, радовался выдержке, радовался тому, что умею сохранять лицо, даже когда внутри всё вспыхивает, как взрыв на плазменной станции.

И тогда судья задал тот самый вопрос. О Зерраксе.

Скотина-прокурор — он мне сразу не понравился — попытался поддетьЭстери. По вспышке волнения и смеси остро-пряных бета-колебаний, последовавших от моей эльтонийки, я почувствовал, как сильно она растеряна. После двух месяцев в изоляторе в полной неизвестности, без связи, без опоры, без вестей о дочери…  такой колоссальный стресс мог бы свалить кого угодно, но только не её.

Однако Эстери гордо вскинула подбородок и полоснула меня фиалковым взглядом, не давая внешне никому понять, что у неё на душе.

Внутри всё замерло.

Ну же, богиня моя, скажи правду! Но не ту, которую они хотят услышать. Ту, с которой я вытащу тебя отсюда — из этого зала, из этого грёбаного изолятора! Если ты скажешь, что испытывала глубокие чувства к Хавьеру, — всё пропало. У меня другая стратегия.

Альфред предупреждал, что единственная более-менее сносная линия защиты — напирать на то, что брак был по любви, а смерть Хавьера — трагическая случайность.

Но.

Я готов был рискнуть. Готова ли ты, Эстери?

Она смотрела на меня не мигая. Её ноздри раздувались, но при этом шея и лицо побелели. Она боялась, злилась, сомневалась.