Книга Нелюбушка, страница 109 – Даниэль Брэйн

Подъем, завтрак, который нужно было еще приготовить, игры, потом обед, потом сон, и выяснилось, что Анна совершенно не устает в четырех стенах, и спать днем она не хотела, укладывалась кое-как и засыпала, когда уже пора было просыпаться, вставала с ревом, и затем полдник, прогулка, игры, ужин… Я сама приучила Анну к активным играм, крикам, постоянному движению и друзьям, к долгим прогулкам, а теперь отобрала у нее все, и Аннушка чахла, и узкий вокзальный променад был не похож на раздолье имения княгини Убей-Муха. Гулять было скучно и негде, играть не с кем, а дома я просила Анну сидеть тихо, ведь криками она мешала работать Севастьянову.

Я была готова себя убить. А что будет, когда у меня появится малыш? Господи, Севастьянов был прав, когда отказал мне, а я… Дура я, дура!

Если бы я накричала на Анну хоть раз, я бы себе не простила. И я все еще, из самых последних сил, оставалась той самой прекрасной матерью. И понимала, что день, когда я сорвусь, недалек.

Ни о каких проектах, которые я так рекламировала Севастьянову, не могло быть и речи – и мне казалось, он это понимал. Я крутилась как белка в колесе, ведя хозяйство, и никакой бизнес, никакая работа экономки-белоручки не могли сравниться с тем, во что превратилось мое бытие: в день сурка. Никакого просвета, ни единой надежды на перемены, и никакого вознаграждения за труды. Уснувшая вечером без истерики и уговоров дочь – вот и награда.

Катерина, та самая горбунья, упорно делала вид, что не замечает ни меня, ни моей дочери, она приносила обед Севастьянову, а я сглатывала слюну и закатывала глаза. Мне приходилось готовить самой, обслуживать нас самой, а потом наступил день, когда я, кусая губы, зашла на хозяйственный двор и, зажмурившись, схватила за шею замешкавшуюся курицу. Что бы мне было пожить у Феклы хоть пару дней, теперь бы я знала, что мне с этой курицей делать!

Это был опыт, возможно, бесценный, но я с удовольствием обошлась бы без него. Я скрипела зубами – бойся своих желаний!А что начнется, когда я рожу? – и выдергивала из пенька топор. Топор не поддавался, курица надо мной хохотала, а затем, почувствовав слабину, устроила бунт. Уложить ее на плаху не получалось, мешали крылья, ноги, да мне мешала вся эта чертова курица, и живот мешал, топором я боялась попасть ладно мимо, себе бы не по ноге!

– А наша Мавра оп – и все! – с апломбом заявила мне Аннушка, когда я пришла домой вся грязная, в пуху и перьях. – Мама, давай я тебе в следующий раз помогу? Я видела, как Мавра! Оп – и все!

Да, жизненный опыт моей дочери мой местами превосходил. Я засмеялась и обняла ее, а позже была благодарна, что она без капризов съела то, что я поименовала «куриным супом».

Человек всему учится, особенно когда хочет есть. Третья курица попала в суп уже почти без перьев, а Аннушке я раздобыла старые кисти и чей-то альбом, в котором оставались чистые листы. Прости, малышка, что твоя мать так безжалостна, прости, что она тебе наврала, похоже, что через несколько месяцев ты будешь предоставлена сама себе…

Кассиром, конечно, меня не взяли. Но это вообще оказался парень, и мы ходили смотреть, как он работает, когда прошел первый поезд.

Я думала, что будет событие, приедет толпа чиновников и инвесторы, может, даже кто-то из императорской семьи, но нет. На вокзал набились крестьяне и купцы средней руки, и никто не изъявил желания никуда ехать; все стояли, застыв, таращились на состав и предрекали железной дороге крах. Касса продала два билета.