Книга Любимчик Эпохи. Комплект из 2 книг, страница 164 – Катя Качур, Настасья Реньжина

Купринька давно уж вырос за пределы шкафа, спал буквой «З», колени у ушей. Тело ныло, конечно, но к тому привык уже. А тут, казалось бы, кровать широкая, одеяло ватное – лепота.

Да вот только привязала баба Зоя Куприньку за руки да за ноги к изголовью да к изножью, словно распяла на прокрустовом ложе, скоро тянуть начнет недорослика своего.

Сон к распятому нейдет. Шевелить только головой возможно. Ремни, которыми привязан к кровати, больно натирают конечности. Баба Зоя стянула их так крепко, что впились они в руки, в ноги, а те засинели в ответ. Под одеялом ватным жарко, пот ручьями льется, а одеяло не откинешь.

Попытался было Купринька сбросить телом, зашевелился, пузо приподнял, надул, но тут его баба Зоя шлеп ладонью сверху, как муху назойливую, шепчет сонливо: «Угомонись. Спать мешаешь». А сама храпит, будто трактор завелся. Где тут уснешь? Уж лучше бы в шкафу с коленями у ушей дремать. Подушка пуховая непривычная, голову обнимает, а ведь только головою Купринька и может нормально шевелить, так, чтобы без боли. Но подушка его ограничивает, только повернешься, в нос утыкается, будто намеревается придушить. Матрас поскрипывает, выдает даже малейшее движение, даже глубокий вздох. Старый матрас, бывалый, бабе Зое верный, не позволит даже попытаться вырваться, освободить руки-ноги.

А баба Зоя спит, похрапывает, постанывает. И кошмары все при ней же. То ли сон, то ли явь, но видит баба Зоя, как у Куприньки над головою вырастает нимб, как падают с рук и ног оковы ремней, как подымается Купринькино тельце над кроватью и летит ввысь. Выше потолка, выше крыши – проходит сквозь. Улетает Купринька в космос, к звездам, а за ними – к Богу. И не может остановить его баба Зоя, потому что Бог сам Куприньку призвал. Святым сделал. Великомучеником. Но вдруг оскаливается Купринька оттуда, из космоса, зубы такие острые, мелкие. И смех тоже мелкий раздается – это Купринька над бабой Зоей смеется: «Что? Провел я тебя? Мне демоны помогли, обманули тебя светом, обманули нимбом. Не к Богу я лечу, а ко всем чертям! Буду теперь слоняться туда да сюда, а по ночам буду приходить тебя мучить». И вновь мелкий смех по всему космосу разлетается так, что звезды дрожат. Вскакивает баба Зоя, руки тянет к Куприньке, а руки у нее вытягиваются, растут-растут, пока до неба не дорастают. Врешь! Не уйдешь! Куда угодно за тобой дотянусь. Достану! Достану. Руки вдруг обвисают плетьми. Падают на Землю. Разбивают два дома. Купринька мелко смеется.

Вскакивает баба Зоя снова. В доме темно. Сквозь потолок больше не виден космос. А Купринька – вон он, привязанный, лежит, как и положено, где и привязано. Глаза черные в темноту вперил. Не спит, значит. Бдит, значит. Думает, как сбежать, значит. В ушах звон стоит от смеха того, космического-демонического Куприньки. Головой потрясти надобно, чтобы остатки кошмара от себя отогнать. И попытаться вновь уснуть. Перекреститься, чтобы уберечь себя от новых кошмаров.

На другую ночь привязала баба Зоя Купринькину правую ногу к своей левой. Это чтобы наверняка. Перевязала веревкой – уж что нашлось, все ремни в доме на Купринькины руки-ноги ушли. Нога посреди ночи зачесалась, зазудела, затребовала сбросить с себя ненужные оковы. Спать не дала. Вот и лежали, смотрели в темноту Купринька и баба Зоя. Тяжелые ночи настали. Бессонные. Можно бы днем наверстать, да тоже боязно глаз сомкнуть. Куприньке – от того, что наказать за такое могут. Бабе Зое – от того, что усни, так сразу сбежит от нее Купринька.