Книга Любимчик Эпохи. Комплект из 2 книг, страница 180 – Катя Качур, Настасья Реньжина

Уличная же темнота вся из себя важная, степенная, широкая, словно немного расступается перед идущим сквозь нее человеком. Она не давит, а окутывает, на плечи мягко ложится, будто хочет спрятать, уберечь невесть от чего. Уличная темнота шумит ласкающими звуками: перекличкой сверчков, треском умирающего фонаря, редким уханьем сычей, волнующейся от ветра травой, возней собаки в конуре, неожиданным «мяу» упавшего с забора кота. Такую темноту так просто не прогнать. Не испугаешь ее выключателем. Отступит слегка от света фонарей – не гордая, а потом вновь возникнет пред тобой, схватит в объятия свои черные и не отпустит ни за что. Нет, не дергайся – бесполезно. За деревней темнота стала гуще. Обступила со всех сторон. Вобрала в себя бабу Зою с Купринькой, теперь уж ни за что не отпустит. Баба Зоя от самого дома мальчика за руку за собой тащит, вцепилась крепко-крепко в тонкую ручку. Купринька едва за бабушкой поспевает, чуть ли не бежит. Баба Зоя ворчит то и дело:

– Не дыши так громко. Фу-фу, фу-фу, что старик распыхтелся. Что так топаешь? Слон, что ли? Ступай осторожнее. Поторопись. Шевели ногами. Не хлюпай носом. Так слюну глотаешь, что вся округа слышит. – И за руку его дергает, дергает, дергает, дергает. Ну куда еще быстрее идти? И так уже едва поспешает. Это еще что. Вот когда из дома выходили, баб Зоя так заткнула ладонью Купринькин рот, что тот словно бы все морщинки губами прочувствовал. Хотя, признаться, при всей баб-Зоиной старости ладонь у нее как раз не столь уж и морщиниста, так, разве что пальцы. Это она, чтоб Купринька не раскричался. А он и не собирался вовсе. И нечего ему тут рот закрывать.

Пробралась баб Зоя на улицу через задний двор, чуть всхлипнув при виде коровы и спящих куриц:

– На кого же я вас оставляю, родимые? На верную смерть. Уж простите меня. – Корова, словно предчувствуя беду в виде наступающего голода и распирающего от молока вымени, грустно замычала, провожая взглядом беглецов. Баб Зоя смахнула с щеки предательскую слезу: ну стоит ли так жалеть о корове (спаси, Господи, кормилицу), когда на кону жизнь Куприньки. И ее, возможно, тоже.

Но на всякий случай выпустила корову из стойла, да и дверь в хлев приоткрыла – пусть уйдет на вольные луга, а там, может, и заметит кто, и приберет, и покормит, и подоит. Вот хорошо было бы.

Курятник тоже настежь распахнула и мешок зерна опрокинула. Не помрут. Обожженные до колен крапивой, отхлестанные по лицу ветками потревоженной ивы, выскользнули Купринька и баба Зоя из дома. И окольными путями, перебежками выбирались из деревни. Замирали, едва только собаки начинали лаять, почуяв чужаков. Ночью всяк прохожий – чужак, баб Зоя и Купринька не исключение. Вот и не двигались, покуда псы не успокоятся. Приседали, падали в кусты, укрывались за заборами, если встречалась на пути подозрительная тень, особенно если та на человека оказывалась похожа.

Не дай-то Бог, не дай-то Бог! Никто не должен их увидеть. Никто не должен их остановить. Куприньке поначалу все весело было, необычно, ново. Хотелось хохотать от восторга, даже когда крапива больно жалила ноги. Это ж новое ощущение! Здорово как! И даже не больно совсем! А уж что такое боль, Куприньке ведомо. Жаль вот только, баба Зоя то и дело рот мальчику затыкает – у нее не забалуешь, у нее не похохочешь. Лишь только за деревней поуспокоился Купринька. И баба Зоя окончательно рот ему разжала. И на том спасибо. А там, за деревней, темнота, вы уже знаете. Впрочем, темнота им только в помощь. И чуточку зябко. И еще спать хочется. День был эмоциональный, сумбурный, вытянул все соки, выжал, выплюнул. А тут еще баба Зоя дергает, дергает, дергает. Рот прекратила зажимать, так теперь дергает, никак не угомонится.