Книга Желчный Ангел, страница 101 – Катя Качур

– Именно. Надо только слушать и слышать.

Сергей Петрович слушал. Как журчит небольшая речушка между холмов, как скрипит подвесной мостик через нее, как возятся за обоями клопы, как матерится дворник по утрам, как по венам из капельницы течет какая-то дрянь, о которой Мира перед отъездом сказала, что это «новейшее средство в медицине». Он пытался придать всему услышанному особый смысл, пытался понять задумку всевеликого автора, но, как пелось в его любимой песне, «автор ничего не хотел сказать». Просто ничего. Кроме очевидного.

Наступала весна. На деревьях набухали почки. Птицы пели громче. Воздух отдавал сыростью. От лекарств тошнило. Психотерапия была примитивной. Из М-образного рта художника пахло кислой капустой. Хотелось выпить. Или умереть. Накатывала депрессия.

Думал о Марго. Хитрая красивая лиса, охомутавшая парня на двенадцать лет младше себя. Хирург, с влюбленными глазами и железным торсом, Сергею Петровичу нравился. Одновременно к нему возникала жалость и зависть. Зависть – от того, что он может наслаждаться ее красивым телом. Жалость – от уверенности в Маргошином предательстве.

«Хотел бы я посвятить ей жизнь? – спрашивал он себя бесконечными серыми вечерами. – Нет. Хотел бы я с ней переспать? Да!»

Наконец перешел к дневникам. Он и раньше делал попытки расшифровать неразборчивый почерк и поплывшие от влаги слова с буквой «Ѣ», но дальше одного предложения дело не шло.

В детстве бабушка что-то говорила о своей матери – Марии Перловой, которая после революции эмигрировала из России, оставив ее (свою дочь, Сережину бабушку) на руках горничной. Но сведения были путаными, историю старушка рассказывала шепотом, довольно нудно и тут же прикладывала указательный палец к сморщенным губам: «Только тс-с-с, только сейчас никому… в будущем тебе пригодится».

Сережина мама, воспитанная в советских традициях, осекала бабушку, а сам Сергуня не придавал значения старческому бубнежу и тем более не представлял никакого будущего, в котором данная информация могла бы стать полезной. Сейчас же он корил себя за детскую недальновидность и пытался вспомнить хоть что-нибудь из бабкиных слов.

Дневники были увесистыми и начинались, видимо, еще с юных лет девы по имени Маша, которая без дат и каких либо пояснений просто фиксировала события. Буквы, мелкие, неаккуратные, постоянно спотыкались друг о друга, предложения зачастую обрывались посередине, что говорило о ветреном характере молодой особы.

«Покров. Ходили с Настасьей в церковь. Мело. Снег мелкий, колючий. В храме душно, стало дурно. Отлегло. Настасья говорит, зима будет холодной».

«Давали спектакль. Пришли все и Николенька. Смотрел озорно. Стыдилась».

«Маменька играла Грига. Николай сидел рядом. Баловался. Щеки пылали. Папенька шикнул на него».

Поначалу Сергею Петровичу тяжело было воспринимать рваную речь, но постепенно он втянулся в этот слог, в эти подлежащие и сказуемые, не осложненные деепричастными оборотами, в эту стилистику мысли, цепляющую только главное, но при этом сохраняющую нерв событий.

Греков обнаружил, что и сам именно так воспринимает сейчас действительность. Излишние подробности раздражают, поэтические украшательства неуместны, скрытый смысл отсутствует.

Из написанного складывалась вполне цельная картина. Маша была влюблена в Николеньку. Он то появлялся на званых вечерах, то исчезал. То шалил, то был невнимателен, то трогал ее за руку, то танцевал с сестрами.