Книга Ген Рафаила, страница 31 – Катя Качур

– Сделай хоть вид, что скорбишь, – зашептали ей в ухо приехавшие из Сибири родственники.

– Не буду, – отрезала Палашка.

Ночью Алтан вошел в ее дверь и встал перед кроватью.

– Мертвый? – спросила она, покрываясь липким потом.

– Мертвый, – подтвердил он.

– Не ревнуешь больше? – уточнила Пелагейка.

– Убийц не ревнуют, – ответил муж.

– Кто убийца-то? – Она вжалась в пружины кровати.

– Ты.

И тут вдруг Палашка осознала, что реально убила человека.

– Да ты ж мучил меня, жить не давал, все равно бы умер, припадочный, – начала оправдываться она.

– Убила. Ты. Мужа своего. Бог не простит тебя. И партия не простит.

На следующий день Пелагейка вела уроки дрожащим голосом и каждые десять минут выбегала в туалет. Рассказала все своим подругам-учителям. Собрали съезд партийных в Оболтове и решили: Палашка оборонялась, ударила мужа в грудь кулаком, он и помер, так как был пьяный и башкой своей, штопанной, ничего не соображал. В общем, партия простила. А Алтан снова за свое: приходит ночью и душу рвет.

– Ты убила.

Повели Палашку к бабке-ворожейке. Та говорит: пойдем вместе на кладбище, как будут чьи-нибудь похороны, и ты бросишь свой заплаканный платок в свежую могилу.

Так и сделали. Только ворожейка внезапно за шиворот Палашке еще и землю со снегом из нового захоронения бросила. Пелагейка завизжала, пошла вся мурашками от холода, но как только согрелась, вдруг почувствовала, что страх отпустил ее.

Легла ночью на кровать и давай ждать бывшего. Он пришел.

– Убийца ты, – говорит.

А она ему как врежет кулаком между глаз. Бестелесный Оболенский распался надвое, Пелагея же со всей дури упала на стол с его, Алтановой, бронзовой пепельницей. И вместо покойника раскроила лоб себе – прямехонько посередине.

Рану зашили, подружки поохали-поахали: надо же, мертвый, а сумел за себя отомстить! Но после этого свидания с экс-супругом не возобновлялись. Вдова воспряла духом и полюбила жизнь так, как никогда раньше ей и не снилось. Сестры-братья выросли, дочка-умница стала самостоятельной, муж на небесах, в дела мирские нос не сует. Живи и наслаждайся. И так она расцвела, такой стала красивой и наливной, что однажды ее в пустой учительской зажал старшеклассник Сева Щукин.

– Давай, не стесняйся, – давил он ей мягкие груди. – Мне папа уже разрешил испортиться!

Палашка по привычке шарахнула его кулаком в темечко, вызвав у парня короткую потерю памяти. И больше отношений с мужчинами у нее никогда не было. Как бы сказала бабка-кабаниха (Царствие ей небесное) – снова девушка.

Вот такой народный эпос и разворачивался перед глазами юной Олеськи. Хорошая девчонка, хлопот матери не приносила. Никогда не болела, и этому, по мнению Палашки, было научное объяснение. С послевоенных времен текли через все Оболтово тротиловые реки – целая развязка выложенных деревом арыков, наполненных сбросами пороховых заводов. Заводы были секретные, оборонные, давали стране патроны, гранаты и все остальное, что взрывалось и несло одновременно защиту и смерть. От тротила вода в арыках становилась апельсиновой и драла царапины на коже и геморрой в попе не хуже солей Мертвого моря. Купались здесь только самые отчаянные. Зато – никаких болезней, ни простуд, ни вирусов, ни вшей, ни половых инфекций. Потом, правда, несколько десятилетий спустя, ближе к двухтысячным годам, померли все сестры и братья Палашки в онкологических муках. Ну так кто же знает, что было тому причиной. Те, кто работал на «Берсоли» – предприятии «Бертолетовая соль», что выпускало гексохлоран для удобрений, умирали и то быстрей. От химикатов легкие разъедало, как пуховый платок молью. Выходили на пенсию в сорок пять лет, а в сорок шесть их уже несли на кладбище. Зато платили там хорошо. Было на что посмаковать эту жизнь.