Книга Ген Рафаила, страница 36 – Катя Качур

Красавцев напрягся. Он ждал этой команды на возвращение. Он был готов к ней. Но тишину никто не прервал. Иван двинул плечом вторую дверь, она – незапертая, легко подалась, взвизгнула, лязгнула металлическим нутром и ударилась о стену. Вышел в холодный предбанник, набрал в легкие воздуха – и, наконец, открыл последнюю.

Мела метель, и ночь, казалось, опрокинула мир с ног на голову. Белый снег казался небом, а набухшие, как коровье вымя, грязные облака хотелось топтать сапогами. Сапоги, правда, давили на пальцы, ибо были малы, как и выданная вшивая фуфайка со свалявшейся бараньей ушанкой.

Забрали Красавцева летом, выпустили зимой. Куда идти? Как жить? В одежде с чужого плеча, заросший до ушей, без зубов… Иван подумал, что вряд ли мать оставили в его прежней большой квартире. Интуитивно решил отправиться туда, где жила когда-то бабушка – бывшим доходным домом в Измайлово владели его предки, а в революцию здание разделили на маленькие квартирки и отдали рабочим. Одна из каморок на первом этаже числилась за его семьей.

И он рискнул. Пробрался собакой, по-пластунски, к окну с крахмальной занавеской и постучал. Ветер выл, из коровьих облаков струями лился снег. Он стучал, стучал и стучал, не веря ни во что, полагая, что сейчас за ним снова приедет зеленый грузовик, но вариантов не было.

В какой-то момент за окном вспыхнул свет, к стеклу, по краям покрытому морозными узорами, подошла мама. Постаревшая, в сорочке, абсолютно белая – лицом и волосами, как весь этот запорошенный мир. Она прильнула к окну, слепыми глазами пытаясь пробить метель, затем выключила свет и снова прижалась к стеклу.

– Мама, это я…

Восстановился он быстро. Старый друг оказался в команде Хрущева. Красавцева представили первому секретарю ЦК КПСС лично.

Ивана вновь отправили восстанавливать доменные печи, затем назначили начальником управления Минтяжстроя. Он вставил челюсти с ровными белыми зубами и воздвиг три металлургических завода, один из которых – в Польше. Но главное – через десять лет после заключения Иван Михайлович наконец изменил своей испаночке на старой треснутой фотографии. Было ему уже ближе к пятидесяти. Пришел в Третьяковку на выставку живописи, посвященной Италии, и возле картины Аполлинария Васнецова «На озере Комо. Отель. Вилла Сербилльони» увидел ее – экскурсовода с белыми кудряшками, горящими щечками и бровками пирамидкой. Вокруг нее плотно сомкнулось кольцо посетителей, и своим звенящим голосом она пыталась добиться до ушей самых дальних ценителей искусства. Таким оказался Иван.

– A Villa Serbelloni riposо l’imperatore Massimiliano I e Leonardo da Vinci, Ludovico il Moro, Bianca Sforza e il cardinale Borromeo [8], – от волнения блондинка переходила с русского на неправильный итальянский.

Что-то удивительное было в этом голосе. Казалось, что он звучал всякий раз, когда Красавцев переступал черту смерти и выпадал в бездну – на маковом поле с простреленной грудью, на снегу с россыпью осколков в теле, на бетонном полу Бутырки с беззубым окровавленным ртом и отбитыми почками. Чудилось, именно этот голос становился осязаемым, скручивался в струну, ластился к ладоням, и стоило просто сжать его в кулаке, как он, с мощью стального троса, начинал вращательное движение, поднимая тяжелого, набравшего тонны боли Ивана вверх, в жизнь.