Книга Ген Рафаила, страница 44 – Катя Качур

Они поползли по следу дальше, сопровождаемые маленьким верным Рафиком и здоровым, как слон, дурашливым Хосе.

* * *

Андрей практически перебрался к Хуану. Вечерами испанец играл на гитаре фламенко и тихонечко рассказывал о детстве: маленьком городке Саламанке, настолько старом, что дома XVII века казались там современными. О матери, которая воспитала его и еще четверых братьев. Об отце, которого плохо запомнил. После перенесенного в войну тифа Викензо жутко болел. Мучился с постоянными тромбами в сосудах, один в итоге оторвался.

Батутовна стала спокойнее, пока внук был под боком и с военной техники переключился на мирных заволжских лисиц. Но Анатоль тосковал. Он чувствовал, как тепло женщины уходит из его тела, наблюдал, как жизненный остов костенеет, седеет, теряет радость бытия. Из зеркала на него смотрел серый старик с потухшими глазами.

– Ну, езжай, – не выдержала теща к концу мая. – Лови за хвост свою жар-птицу, пока вы оба не погасли.

Анатолю, привыкшему к деревенской жизни, сланцам, кроксам летом и валенкам зимой, тяжело было втиснуть себя в городскую одежду. Если раньше его лампасов хватало, чтобы дыхание жены сбивалось синкопой, то теперь козырять было нечем.

Он собрал садовых цветов, взял куль изюма и сушеных яблок и отправился на утренний «Омик». Река была нежаркой, ласковой, берега зелены и свежи, как первоклашки. Нутро кораблика благоухало всеми оттенками весны. Со своим букетом Анатоль влился в красно-белую пионерскую линейку тюльпанов и нарциссов. Сквозь них пробивались ранние сорта кустовых роз, гиацинты и первые букли сортовой сирени, которые пёзды и бздуны везли продавать на городской рынок. На фоне этого разноцветья душа Красавцева была как черно-белая фотография в обрамлении неонового 3D-дизайна.

Сойдя на речном вокзале, Анатоль подумал, звонить или нет.

Был выходной. Олеся, по его подсчетам, должна еще спать. Представив ее, теплую, мятую от подушки, пахнущую каким-нибудь ягодным молочком, нанесенным с вечера, он вздрогнул.

За грудиной кто-то чиркнул спичкой о торец коробка, и короткая боль обожгла сердце. Но потом пламя сожрало древесный стебелек, оставив только черный искривленный остов, зыбкий и ломкий. И с этим огарком в душе генерал отправился в свой собственный дом. Перед дверью остановился. Вспомнил, как входил сюда после пожара в областном УВД. И мучительно закашлялся.

Случилось это лет пятнадцать назад, Андрюшка еще ходил на горшок. Красавцев только что получил третью звезду на погоны и по-прежнему возглавлял отдел по борьбе с организованной преступностью. Здание, где они сидели, хоть и располагалось в центре города с роскошным видом на Волгу, но было абсолютно ветхим, десятилетиями просящим ремонта. Что произошло в тот день, никто впоследствии так и не смог дознаться. Коротнула ли проводка, не потушили окурок, бросив его в дыру между старым дощатым полом, или реально ментовский улей подожгли бандиты (чиновники), чтобы уничтожить компрометирующие документы. Так или иначе, полыхнуло сразу на нескольких этажах. Деревянные полые перекрытия сложились как карточный домик, сотни человек оказались в западне. Пожарные приехали не сразу: брандспойты не добивали до верхних этажей, лестницы обрывались на середине здания.

Огонь полыхал так долго, что к месту трагедии съехались все телеканалы – большие и маленькие. Одни журналюги рыдали, другие – побойчее и поговнистее – делали включения на фоне людей, которые прыгали из окон и разбивались. Бравада транслировалась по федеральным каналам, шокируя зрителей явно не постановочными кадрами.