Книга Ген Рафаила, страница 65 – Катя Качур

– Плачу, – всхлипнул он, – вся жизнь наперекосяк. Хотел как лучше… Жену потерял, тебя вот не уберег…

– Да за меня не переживай. Меня тут, вишь, сколько мужиков берегут. Храни тебя Бог. – Батутовна отстранила агронома и размашисто перекрестила: – А теперь езжай, пока не передумал. Пиши, в этом, в как его – в ВК. Андрюшка мне страничку сделал. Он как увидит, что ты написал, – все мне доложит.

Красавцев сунул в руку Даниле пачку пятитысячных, дед суетливо спрятал ее во внутренний карман пиджака, накинул дубленку, подаренную генералом, надел новую шапку из овчины, совсем не ношенные Андрюшины берцы на меху, накинул на плечо мешки, взял чемодан и вышел на крыльцо, хлопнув дверью.

– Может, его проводить? – спросил Хуан.

– Свят, свят, свят, не дай бог, вернется! – замахала руками Батутовна. – Полтора года прожил, вон какие мешки насобирал. Что в них – поди отгадай. Скатертью дорога…

* * *

И все-таки у Данилы Константиновича оказался один провожатый – любопытное солнце. На этот раз мартовское, закатное. Оно проложило бордовую дорожку по тающему волжскому льду, будто указывая катеру на воздушной подушке, куда держать путь.

Агроном вошел в маленький салон, сел у окошечка и уставился на опасную, с темными пятнами реку. Волга его пугала, гнала, выдворяла из своих пределов. Это была другая река. Не та, что встретила его летом. Не та, какую он помнил зимой. Жизнь виделась чистым холстом, на котором он, буддист Данила, снова рисовал водой. Не ради результата, а только во имя процесса. А процесс был – новый дом, новые люди, новые ощущения, новые шмотки, новая челюсть…

Старик улыбнулся во весь рот, и солнце сквозь проталину на потном рисунке иллюминатора скользнуло по керамическим зубам перламутрово-розовым фломастером.

– Так я много о тебе не знаю? – Хуан с Анатолем, как всегда, коротали зимние вечера за бутылью самодельного вина в непрогретом доме испанца.

– Да я сам многого о себе не знаю, – отвечал генерал. – Иногда не понимаешь, почему тебе был послан именно этот преступник, а не иной. Почему одного ты просто чуешь, как лис чует мышь под снегом, а логику другого не можешь понять никак.

– Выходит, Рафаил, в честь которого вы, русские, назвали ни в чем не повинный остров, твой знакомый? Ты его упек в тюрьму?

– Я… – Красавцев чесал ногой в шерстяном носке пузо дремавшего Хосе. – Только вот выяснилось, что если б не это чудовище, я не женился бы на Олеське.

– Да ладно…

– А связующим звеном между нами стал ее отец – муж Батутовны…

– Он же давно как помер, когда вы познакомились!

– Вот такая херня, брат! И еще невообразимее – истоком всей истории оказался мой отец!

– Вечер перестает быть томным, так у вас говорят? – Хуан подпер подбородок кулаком и приготовился к интеллектуальной закуске под виноградное пойло самого загадочного генерала в его жизни.

* * *

Работая надзирателем, Алтан Оболенский испытывал целую гамму эмоций. Это и превосходство над теми, у кого не дрогнула рука всадить нож в спину себе подобного или задушить его проводом. И чувство страха, что сейчас в автозаке [14]начнется бунт, а его порежут на мелкие кусочки. И зависть к людям, которые смогли угодить собственным Бесам, дали им волю, напоили кровью, накормили человеческим мясом. В общем, Алтан ненавидел зэков и одновременно бескрайне их уважал.