Книга Любимчик Эпохи, страница 54 – Катя Качур

— Ставим к стволу упор и лезем до первых сучьев.

Все кинулись к сваленному неподалеку дереву и долго прилаживали его к огромной сосне, на которой корчился Родик. Мелкий и ловкий таджик, засунув нож в ботинок, по-обезьяньи полез по бревну к вершине, пока не ухватился руками за нижние обломанные ветки. Они хрустели и проседали под мощными берцами, Лекарь пару раз срывался, но умудрялся ухватиться за какие-то боковые сучья. Поравнявшись с Родионом, он крикнул стоящим внизу:

— Тащить парашют, ловить вниз, буду срезать, будем лететь!

Протейко с Илюшей растянули в руках один из поврежденных куполов. Абдуджамилов, бог знает как закрепившись наверху, начал рвать ножом ремни, связывающие Родика с парашютом. Под собственным весом, как мешок с песком, Родион проседал все ниже и ниже, пока наконец не упал грудью на обессилевшего таджика. Абдуджамилов пытался разодранными в кровь руками удержаться за корявую наждачную кору дерева, но потерял равновесие и наотмашь, спиной вперед полетел вниз. Как колбаса на бутерброде, повиснув на своем спасателе, к земле устремился и Родька. Сук, проткнувший его ногу, с треском выскользнул из плоти, и оба десантника рухнули на натянутый шелк в фонтане рвущейся крови. Лекарь вскочил, задыхаясь, матерясь, и бросилсярвать хлюпающую штанину Родиона.

— Артерий пробит, кровь терять, шнур давать, — хрипел он, пока Илюша судорожно доставал жгут из санпакета. — Протейко бежать к командир, вертолет вызывать, Родик умирать, — тараторил таджик, — северо-восток поляна должен быть, километр-два.

Протейко схватил компас и рванул в сторону предполагаемого сборного пункта. Абдуджамилов накручивал жгут под самый пах, поверх бьющей ключом раны. Илюша без разбора всаживал брату через штаны один укол за другим.

— Абик, физраствор… — очнулся Родион. — Надо ввести в вену, восполнить жидкость, не дотяну, — он плутал языком, будто жевал метровую жвачку.

— Двести лимилитр есть, сейчас вводить, — засуетился Лекарь Баранов, распаковывая свою аптечку.

Дрожащими содранными ладонями он попытался отковырять алюминиевую закатку на бутылке. Илюша не выдержал, выхватил из его рук пузырь и рванул зубами металлическую оболочку. Она отлетела вместе с резиновой крышкой и плюхнулась на землю в сухую хвою.

— Держать тихо, — скомандовал Абик, — сейчас набирать в шприц, вводить в вену.

Илюша не дышал. Он чувствовал, как маленький таджикский бог решает, на каком берегу Великой реки оставить его брата. Там, где кровь никогда не будет иметь цвета, запаха, застынет и перестанет вызывать страх, или здесь, где все чудовищно, нелепо, истерично, где дрожит каждый мускул, где воздух лопается от падающих иголок, где сердце маниакально долбится о пересохшую кору сосен в желании разнести себя на ошметки. Абик надел иглу на 10-миллилитровый стеклянный шприц и наклонился над пузырем физраствора, как над священным котлом. Руки ходили ходуном, капли пота падали в широкое горло бутылки. Медленно, как в художественном фильме, в стеклянную колбу с делениями начала втягиваться святая животворящая влага. Внезапно над головой раздался хруст, и огромная ветка, которую таджик надломил, пока выковыривал из кроны Родиона, грохнулась на его согнутую спину. Абик рухнул на четвереньки, сбив с ног Илюшу. Флакон упал, прозрачная жидкость вылилась и тут же впиталась в подстилку из сухой хвои и шишек.