Онлайн книга «Любимчик Эпохи»
|
— Кто здесь? — удивился Саня, озираясь по сторонам. Кроме неровно положенной на стык потолка побелки, он не видел абсолютно ничего, даже себя. — Я — Зара, лежу в 262-й палате, люблю смотреть, как Гринвич оперирует. Правда красавец? Он мне обещал пересадить чужое сердце. Вот жду, когда кто-нибудь умрет. — Мое сердце пересадят тебе? Поэтому я здесь? — возмутился Саня. — Да нее… Успокойся. Тебя оперируют, потому что у младшего брата Гринвича ровно такая же патология. Не помню… какая-то дрянь на стенке сердца, надо разрезать, удалять. Сложно все. Вот на тебе и тренируются. — Сволочи! — пыхнул осветитель. — Сволочи? Да тебя спасут, если Аллах того захочет! Все равно бы ты умер, — вскипела Зара. — Так пусть бы брата первого резали! — Ты в своем уме, дундук? — вскипела Зара. — Ты видел этого брата? Он же ангел! — Чего это? — изумился Саня. — Я тоже, может, ангел. — Ты говно по сравнению с ним, — бесхитростно ответила Зара. — Пойдем, я тебе его покажу. — Куда? — В палату. Он мой сосед. — Так мы операцию пропустим! — Не меряй наше время с часами живых. — А мы что, мертвые? — Еще не совсем. Мы в промежутке. — Разве между жизнью и смертью есть промежуток? — Еще какой! Целая пропасть. Только некоторые пролетают над ней незаметно, а другие спотыкаются и лежат на дне бесконечно долго. Идем! Они поплыли вдоль потолочного плинтуса по длинному коридору с множеством дверей и остановились у палаты 261. Зара непонятно как оказалась внутри и позвала: — Эй, кролик, сочись в замочную скважину, пока не умеешь проходить стены. «Какой-то Льюис Кэрролл», — подумал Саня и попытался прошмыгнуть в то, чтоона называла скважиной. — Да тут все замуровано! — возмутился он. — Двери открываются пластиковой картой! — Вот тупой, ну спустись к щели на полу! И правда, щель была огромной, и Саню буквально втянуло туда сквозняком. На кровати, весь в трубках и датчиках, лежал человек, совсем не похожий на ангела. Шрамированное, обожженное солнцем лицо, опущенные веки, синюшные губы. С херувимом его роднили разве что светлые, как у девчонки, завитки волос, прилипшие ко лбу и шее. — Правда он прекрасен? — спросила Зара. — Мужик как мужик, чо прекрасного? — Когда он спит, я целую его в губы. Знал бы ты, какие они нежные… — Тьфу, гадость, — передернулся Саня. — А когда он открывает глаза, то они голубые, как горные озера. Он смотрит на меня и тихо спрашивает: «Ты — смерть?» А я смеюсь: «Нет, я Зара, твоя соседка!» — А чо он умирает? Сколько ему? — Тридцать один. В юности подцепил инфекционный эндокардит. Прикурил бычок после зэка. И вот теперь, спустя пятнадцать лет, такое серьезное осложнение. — Откуда ты все знаешь? — спросил Саня. — Да я лежу здесь уже год. Пошли ко мне в палату, соседняя дверь. Следующая комната поразила Саню гораздо больше: на стенах висели пестрые ковры, подоконники были уставлены расписанными кувшинами и золотыми кубками. С тумбочек и столиков свисали гроздьями куклы, мягкие игрушки, бусы, ленты. На единственной кровати, больше похожей на могилу Нуреева в Сент-Женевьев-де-Буа, покоилась восточная дева: с прозрачной кожей, огромными черными ресницами, безупречными бровями вразлет и абсолютно бескровным ртом. Рядом с ней на хромированной тележке стоял огромный, дробящий тишину насос. К нему из-под нижних ребер красавицы, разорвав белизну пластырей и бинтов, тянулись кровавые трубки от искусственного левого желудочка, который был внедрен прямо в сердце. Аппарат с упорством живого органа гонял по телу кровь, продляя мнимую жизнь. С каждым его механическим ударом на белом девичьем виске извилистая вена то набухала синим червяком, то безжизненно спадала, сливаясь с кожей. Рядом с красавицей сидела почерневшая, почти одного цвета с хиджабом, мать и держала ее за руку. Видно было, что в этой позе прошли недели, месяцы, годы, и живая некогда женщина переродилась в каменную скорбящую скульптуру. Саня почти вплотнуюподплыл к лицу и приложился губами ко лбу Шемаханской царицы. |