Книга Еретики, страница 35 – Максим Кабир

— Ты видела? Чистые звери. Думаешь, их остановит засов?

Прасковья не стала говорить, что тварь с двенадцатью титьками не останавливала даже каменная стена.

— Надеюсь на это.

Она почти прижалась лицом к торсу Тетерникова, зубами затянув узел, а после осторожно выглянула в бойницу. Двор усеяли трупы. Мимо них, буднично, словно только что отужинали в трапезной, шагали стайкой монахини.

— Уходят, — пробормотала Прасковья.

— Где ж Степка-то?

Прасковья сомневалась, что Скворцов еще дышит. Она вставила в барабан последние патроны и села на сундук. Тетерников разобрал и собрал трехлинейку и убедился, что она готова к бою.

— Дождемся рассвета, — решила Прасковья. — Вдруг их богиня боится солнечного света?

— С чего ты взяла, что она тут?

— Я видела ее лично в этой комнате. Два раза.

Тетерников обернулся, побледнев.

— И как она выглядит?

— Лучше тебе не знать.

Прасковья опустила веки и просидела так какое-то время. Открыв глаза, она обнаружила, что Тетерников смотрит на нее.

— Прасковья…

— Здесь.

— Если мы погибнем до утра, хочу, чтоб ты знала: для меня честь провести с тобою эти часы.

— Не погибнем мы. Всех победим, и ты еще стих об этом напишешь.

— А я вот… — Тетерников извлек из кармана бумажку. — Я тебе стихи посвятил.

— Мне? — Удивлению Прасковьи не было предела.

— Прочесть?

— Дай я сама. — Она выхватила у красноармейца клочок бумаги, но вернула, не разобрав ни слова. — Ну и почерк. Читай давай.

Тетерников откашлялся.

— «Товарищ председатель» называется. Футуристический сонет. «Пра… родина… Пра-сковья… прощения председателя Прасковьи не проси. Полуденное Поволжье. Пру, прямо пропорционален прошлому пречудесной Прасковьи профиль…»

— Хорош, — прервала Прасковья.

— Не нравится? — Тетерников поджал обиженно губы.

— Что тут нравиться может? Пыр… пыр… зачем такое пишешь, Викентий? Ты Фета читал?

— Фет! — Тетерников скомкал бумажку и пульнул ее в оконце. — Это старье — как яйца Фаберже, как корсеты. Революции нужна новая поэзия. Поэзия механизмов, паровых машин, оружейных залпов! Да что я объясняю! — Он скрестил на груди руки и уставился в пол.

— Обиделся?

— На обиженных воду возят.

— Расскажи лучше о себе.

Тетерников пожал плечами.

— Родился, жил. В гимназии учился — с сынками чиновников всяких и частных врачей. С юности их ненавидел. И себя ненавидел, от всего тошно делалось. Отравиться собирался, а тут революция. Будто окно разбили и пустили свежий воздух. Записался в Красную армию — вот и вся биография.

— Это начало биографии, — сказала Прасковья твердо.

— Сама-то веришь? — Тетерников горько хмыкнул.

Она не верила. Этот красноармеец, этот мальчик был прав. С четырьмя патронами далеко не уйдут. Под Симбирском у нее был бронепоезд, а что теперь? Штык-молодец против десятка остервенелых ведьм и их божка. Нет, не покинуть им монастырь.

Прасковья выглянула в окно. Живые монашки попрятались. Мертвые принимали лунные ванны.

— Мне страшно, — созналась Прасковья.

— Хочешь, я тебе стихи почитаю? Не свои — Маяковского.

— Не хочу.

Прасковья спрыгнула с сундука.

— Отвернись, пожалуйста.

Он послушался. Прасковья отошла в угол, сунула за пояс руку и убрала вату. Бросила ее под лежанку, разулась, сняла штаны, рубаху, белье и голая забралась под одеяло. Револьвер она держала в руке.