Онлайн книга «Еретики»
|
— Ты чего веселый такой? — Черноволосый, смуглый Викентий Тетерников прислонился к дереву, надгрыз червивое яблоко. Жара изводила, и оба красноармейца разоблачились до портков. В пыльную глушь под Саратовом они прибыли с юга, порознь. Степа Скворцов освобождал Крым от остатков деникинских войск. Викентий чудом сбежал из Иловайска, захваченного кавказской дивизией генерала Шкуро. Познакомились они в лазарете и за пару недель успели скрепить дружбу энным количеством разведенного спирта. Вчера переборщили, отмечая выписку. Тетерникова штормило, а Степа, глядишь ты, пускался в пляс. — А чего ж не веселиться, товарищ мой очкастый? Все болит, значит живы. — Это исправимо, — изрек Тетерников и зашуршал газетой. Когда из Степы извлекали пулю, Тетерников читал ему вслух «Дон Кихота». Всюду таскал с собой потрепанную книжицу и горевал, что не может найти второй том. Он писал стихи и даже прославился в очень, очень узких кругах в родном Воронеже. Ему было много: двадцать два. Степе Скворцову было и того больше. Он точно не знал сколько. Двадцать пять или двадцать шесть. В приюте для детей-сирот дни рождения не отмечали, а женщина, бросившая его на церковной паперти, не оставила записки с именем и возрастом. Назвали подкидыша в честь приютского истопника. Истопник этим фактом страшно гордился и научил семи — или восьмилетнего Степу пить спирт и сворачивать козьи ножки. — Что пишут? — осведомился Степа, смачивая шею студеной водой из ведра. — Наши зажали Галицкую армию в Треугольнике смерти. ЗУНР обречена. Пилсудский во Львове, у него, говорят, есть запретные книги. А Шкуро в харьковском «Метрополе» съел певицу Плевицкую. — Тетерников поковырялся ногтем в зубах. — Меццо-сопрано. Видел фильму «Агафья»? — Не видал. — Она там хороша. Земля пухом. А Махно твой нам снова не друг, а собачья какашка. — Че это он мой? — набычился Степа, дезертир и бывший анархист, попавший в красную конницу из махновского отряда. — Ну, не твой — так не твой, — легко отступился Степа. Он осмотрел свое плечо, свежие шрамы, где вошла и вышла пуля. — Слушай, как думаешь, у того деда самогон еще водится? — У рябого? — Степа взъерошил короткие белобрысые волосы. — Он вредный, конечно, но если поднажать… — По праву вооруженного насилия, — осклабился Тетерников. На дороге взвилось облако пыли, раздался перестук копыт. Спустя полминуты у избы, возле которой прохлаждались красноармейцы, остановился вороной конь. Сперва Степа подумал, что всадник пригрел за пазухой кошку — или нескольких кошек — и они там барахтаются. Но потом он заметил гроздь тяжелых белых кудрей, выбившихся на плечо всадника из-под фуражки, и приоткрыл от изумления рот: так это ж не кошки, а сиськи, это ж баба, одетая, как мужик, в кожаные штаны и военного кроя суконную рубашку. Степа свистнул Тетерникову. Тот тоже рассматривал наездницу округлившимися глазами. Баба — молодая девка — спешилась и привязала коня к жерди. Зевак она игнорировала. У нее было грубое, простое, припорошенное дорожной пылью лицо, толстогубый рот, нос с горбинкой и по-детски пухлые щеки. Степа решил, ей лет восемнадцать, не больше. Короткая челка, чтоб не мешали волосы. Какая-то подростковая, а не бабская полнота. — Товарищ суфражистка. — Тетерников прочистил горло. На его губах играла лукавая ухмылка. — Вы к нам откуда такая боевая? |