Книга Мой Главный, страница 20 – Кира Кан

Потом что-то во мне изменилось. Помню даже это ощущение, когда я почувствовала, как будто заворачиваюсь в пленку, отгораживаюсь от мира, от людей, остаюсь внутри себя одна. Перестала играть, отвечала, только если спросят, ходила степенно, как няня. А еще забиралась с ногами в больше кресло в гостиной и зубрила правила этикета из большой книги. Няня была довольна, хвалила меня родителям. Я научилась сидеть ровно, писать буквы, не выскакивая за линейки и аккуратно вписывать цифры в клеточки тетради. И очень-очень радовалась, когда у мамы было время для меня: почитать вместе книгу, сходить в магазин и выбрать новое платье. А уж если только со мной мама ходила на детские спектакли или просто прогуляться в парк, радости не было предела.

Мама умерла, и я рыдала больше суток. Казалось, больше не будет белых полос. Но совершенно неожиданно жизнь с дедом вдруг стала глотком свежего воздуха. Он тосковал по маме также сильно, его больное сердце давало сбои, отец предложил нанять сиделку, но тот попросил отпустить жить к нему внучку. Папа нехотя, но все же, уступил его просьбе. И я с радостью сбежала на квартиру к нему из строгой и тяжелой атмосферы своего дома. Отцу тоже было тяжело, но все его внимание теперь было обращено к сыну, моему брату, а на меня его не оставалось. И дед заполнил собой весь мой мир. Мы листали вечерами фотоальбомы, старик рассказывал о своей жизни и о маме. Сравнивали ее и мои фото. Пили зеленый чай и строили планы на будущее. У меня появилась возможность не только мечтать, но и обсуждать свои мечты. Мне вдруг многое стало интересно, и я погружалась в изучение предметов как никогда до этого. Читала книги, штудировала учебники, даже стала задавать вопросы учителям.

Рядом сдедом я словно заново училась разговаривать, выражать свои мысли. Он спрашивал и ждал ответы. Предлагал обсудить книгу, спектакль или фильм и всегда уточнял мое мнение, никогда не давил, не был резким. Мы ходили вместе на выставки и концерты. Когда — то дед работал главным инженером на большом предприятии и смело мог отнести себя к советской интеллигенции. Меня удивляла широта его интересов, казалось, он мог говорить на любые темы. Я знала, что он может быть разным, и суровым в том числе. Но со мной он всегда был внимательным и заботливым. Самое важное, когда я возвращалась из колледжа или с прогулки на квартиру деда, я точно знала, что иду домой, к родному, очень близкому человеку.

О смерти, болезнях, о том, что под силу врачам, я думала много. Это мы тоже обсуждали с дедом. Я научилась ставить капельницы и контролировала прием его лекарств. Поступила в медицинский колледж, но в Москву отец не хотел меня отпускать учиться. Дед его убедил.

Для отца, наверное, я осталась той молчаливой правильной девочкой, когда мы жили вместе семьей. И он не знает, какая я настоящая. Папу нельзя назвать ортодоксальным мусульманином, он вполне современный человек, бизнесмен. Но он привык распоряжаться всеми. Вот и мою судьбу пытался расписать по-своему, как он считает правильно. Мы мало виделись, даже приезжая на выходных в дом отца, я с ним почти не сталкивалась. Иногда мы с братом и отцом присутствовали на важных для него встречах или мероприятиях. Но, как правило, там отцу было не до меня.