Книга Измена. Закрывая гештальты, страница 116 – Дора Шабанн

Твою же, хм, достопочтенную-мать-Анну! Арсений Сергеевич, гори ты уже…

— И Леруся?

— О, гордись, мать. Твоим примером вдохновилась, не иначе.

— То есть?

— «Прошла, как каравелла по зеленым волнам…», — пропела подружка. — Ей-ей ползалавслед головы сворачивали, а когда этот козлина ее, вроде как, бросил, тут же очередь из желающих утешить выстроилась. Мать, ты бы видела. Но крестница моя столь же гордо, как пришла, заявила: «Счастливо оставаться. Рада стать от тебя свободной…», и удалилась. Марк тихо аплодировал. Мы там еще в баре шампанского накатили, за свободу, ясен пень.

— Да, а потом перешли на тяжелые напитки, да? — скотина, Сеня, повезло тебе, что я этого не видела.

— Ну, потом мы сходили проветриться и вот. Ты не думай. Все уже в гостинице. Все норм. Леруша наклюкалась и спит. Максимум голова завтра будет болеть, да, может, мутить чуть-чуть. Но это и хорошо — переживать станет некогда. Не волнуйся, ждите к вечеру, гнать не будем. Пока.

Да, куда уж тут гнать, когда пассажирки маются похмельем? Эх, Фиса мудрость же изрекает несмотря на приличное такое подпитие, но для меня все это утешение, конечно, слабое.

Хочется нестись в столицу: успокаивать страдающую дочь, найти мелкого гада и показать ему, что нынче почем у приличных людей, и поставить пару фингалов на сдачу.

Сжимаю замолчавший телефон в руке, а меня тут же обнимают и кутают сначала в плед, а потом в горячие объятья:

— Выдохни. Все пройдет и обязательно наладится. Ты же этого и ждала?

Утыкаюсь холодным и готовым хлюпать носом в шею Глеба.

Молча киваю, замираю, а потом все же всхлипываю.

За себя и за дочь. Вновь будто бы проживаю те жуткие долгие дни августа моего пятнадцатого лета. Вся эта боль опять наполняет меня, поднимаясь из глубин памяти, куда я так остервенело ее утрамбовывала, вернувшись в Петербург от бабушки. И вот сейчас она выплескивается горькими слезами и тихими подвываниями.

Ужасно.

Но все это время я ощущаю, что не одна. Кто-то, кому я действительно небезразлична, обнимает, согревает, укачивает, а потом вдруг предлагает:

— Поехали, что покажу.

И через полчаса мы уже несемся по вполне приличному асфальту на черно-красном монстре.

— Это мой супер спорт. Для гонок, — пояснил Глеб, когда выкатывал его из местного обширного гаража.

А пока укутывал меня в свою кожаную куртку и застегивал шлем, продолжил:

— Здесь трасса для гонок рядом. Ребята, когда базу купили, сразу сделали. Прокачу тебя, полюбопытствуешь. Не «Формула-1», конечно, но тоже ничего.

Совершенно обалдевшая,я покорно слушалась и со всем соглашалась. И вот, через десять минут стояла на одинокой трибуне и с замиранием сердца следила за тем, что вытворял на трамплинах Глеб.

А когда он все же заглушил мотор этого невероятно мощного байка четко напротив меня, смогла выдавить из себя лишь:

— Скажи, что ты с этим завязал?

Стянувший со своей светлой головы антрацитово-черный шлем с ало-золотыми лепестками пламени, Глеб хитро на меня взглянул и довольно заметил:

— Переживала? Это так — баловство. Я тут давно не выступаю.

И улыбнувшись тому, как я облегченно выдохнула, добавил:

— Я теперь на кольце гоняюсь.

И кивнул в сторону бездорожья за своей спиной.

Панику мою унимали долго.

Здесь же. На трибуне.

А когда взмокшие, разгоряченные, с безумно блестящими глазами и сбившимся дыханием сидели в обнимку, накрывшись моим пледом, Глеб чуть слышно прошептал в макушку: