Книга Немного любви, страница 28 – Илона Якимова

— А еще запрос в том, Магда, что я не могу его простить. Десять лет прошло, и не могу. Не понимаю, как вы живете, которые могут, и завидую вам. Мне это не для него нужно, мне это нужно для себя — чтобы похоронить всю эту историю. И сплясать на могиле.

— Спляши, кто ж тебе не дает. Найди его в своем сердце,где он там прячется… что именнона самом деле ты не можешь ему простить… соверши гекатомбу, сожги, пепел развей и празднуй. Понимаешь, какая штука — кроме тебя это не совершит никто.

— Я и есть никто. Я сейчас и ощущаю себя действительно никем. Вне семейных привязанностей. Вне любви. Вне жизни вообще. Для меня любовь равна праву на существование, и если ее нет — нет меня. А та самая безусловная любовь закопана восемь лет назад в Вишнове.

— Это тяжко. Но, когда мы вырастаем, приходится учиться признавать свою слабость, брать себя на ручки и любить.

— Да не могу я любить себя. Уважать могу, хвалить могу, признавать свои достоинства могу. Любоваться собой тоже могу, да. Мне с собой может быть вполне хорошо и приятно. Но любить? Любовь — это чувство, направленное на нечто внешнее.

— Знаешь, я иногда очень хочу, чтоб это внешнее проявилось наконец и огребло от тебя в рыло. Может быть, тебя попустило бы тогда. Как же с тобой трудно. Ты слишком умная.

— Знаю, мне это все мужики говорят. Потому что им со мной трудно.

— Ну, не всем же им. Вот Иржи…

— Иржи, да…

— Но иногда ты выбираешь дебилов.

— Ты точно психолог, Магда?

— Я точно психолог, а ты выбираешь дебилов, неспособных оценить твою умопомрачительную, сложную красоту, твою тонкость. Но сложность в том, что ты умная, и ты тоже точно психолог.

— Я ускользаю, да?

— Да. Блокируешь возможность работы с тобой. Твой панцирь вскрыть почти невозможно. Боишься казаться уязвимой.

— Боюсь, конечно.

— Поэтому и уворачиваешься, профессионально уходишь от вопроса. Поставь вопрос себе сама, если не доверяешь мне. А мне просто скажи ответ, без вопроса.

— Я тебе доверяю. Но на меня слишком много свалилось. А тут еще — опять он. Как я устала от него за эти десять лет…

— Тогда пробуем снова.

— Пробуем.

— Если ты не хочешь дать в рыло реально, попробуй просто представить. Что было бы, если вы все же встретились? Если бы он появился теперь, что бы ты ощутила?

— Если бы он и появился… пустоту. Кромешную пустоту, Магда. Такую отчаянную, что лучше бы не появлялся. И панику — что мне делать теперь с трупом, сгнившим под кроватью? Он теперь именно труп — чувства, которое к нему было.

— Возможно, надо поменять жилье, переставить кровать, помыть пол… дважды помыть пол. И трижды. Получитьпрощение у себя самой. Ты не виновата, что живая и любящая, а…

— А выбираю именно тех, кто неспособен к любви. Или — что еще больней — тех, кто любит не меня. И не дорожит мной.

— Да. Но это пройдет.

— Вместе с жизнью, Магда.

Миновали Садовую колоннаду, влажный пол в пятнах минеральной воды, воображение рисовало дам в турнюрах и с кружевными зонтами под теми сводами, тени тех дам, тех панов с подкрученными усами и в котелках, и эти кружечки с носиками для питья воды… Вышли на Лазенскую, и дальше, дальше, мимо гранатов, отелей и оплаток. В Варах больше и нет ничего, кроме колоннад, оплаток, отелей, гранатов, старушек. Вот две старухи стоят на ступенях Млинской: «Вы сколько уже живете? — Да второй месяц пошел. — А сколько будете? — Да еще месяц! — Ох, скукота какая, тяжкие грехи…». Старость ощущалась Элой теперь как будущность, как первая форма смерти сравнимо с живым, горячим телом, которому всю жизнь не хватало тепла. Миновали имперскую роскошь Мельничной, дошли до Рыночной колоннады, оттуда к Гейзерной, где Матиаш проснулся и с интересом глазел на взлетающие ввысь плевки Вжирдла. Немудрено, думала Эла, что люди изобрели драконов, их и изобретать-то не надо. Один вот просто сидит под мраморным полом. Послушали шипение горячего змия и дальше пошли.