Книга Немного любви, страница 51 – Илона Якимова

— Отдаются обычно женщины. Это не ко мне.

Пустой и пошловатый. Как ты безжалостна, жизнь, к лучшим своим творениям.

— Я не понимаю, зачем тебе это было нужно, Ян, если не значило ничего.

— Ну почему ничего?

— По результату.

— А какого результата ты ждала? Ты получила, что хотела — меня — так? Ну, не роман же было с тобой заводить.

Каждым словом делал нестерпимо больней. О да. Четко и правдиво — роман заводят с другими. А ты в пролете всегда. Ты не из тех, с кем заводят роман живые человеческие мужчины, желаемые тобой превыше всего. Не роман. Зачем же было тогда… если не значило ничего?!

— Так или иначе, ты выбрал то, что выбрал. Имей теперь то, что выбрал. И нет, мне неважно, что ее хватило тебе только на три года.

— Так ты все же следила за моей жизнью? Польщен.

— Вместо меня ты выбрал того себя, которому время от времени нужна новая щель. Прекрасно, это твой выбор. Но при чем тут так называемая дружба? Вот с этим я должна была «оставаться в контакте»? Самому нигде не печет от постановки вопроса?

— Подожди. Я давно хотел сказать тебе, но все не случалось. Прости за все — и за все спасибо.

— Да пошел ты! Не нужна мне твоя благодарность. И извинений твоих я не принимаю. Для меня вся эта история была не про «прости и спасибо». Для тебя это просто слова, ничего больше, а мне подаяний не нужно, Яничек, перегорело. Мало того, что перегорело, так ине было ничего. Единственный реальный твой вклад в мою жизнь — то, что ты был сделанной мною ошибкой. Сам же ничего не сделал и не вложил. Ты умер для меня, и я не рада явлению подгнившего трупа. Смердит!

Развернулась, не прощаясь, пошла прочь.

Грушецкий некоторое время смотрел ей вслед, потом пожал плечами, медленно двинулся обратно вверх по Цигелне.

На Прагу пал снег.

Никогда не возвращайтесь в те места, где были счастливы или несчастны, велика вероятность встретить там себя самого. И вряд ли вам понравится это свидание. Войти в ту же Влтаву можно только за тем, чтобы утонуть. По началу встречи Эла была в ужасе, откровенно говоря. Потому что легко и удобно ненавидеть человека, который крепко поднасрал тебе трусостью сто лет назад, но попробуй поненавидь его, когда вот он, стоит рядом, глазами сияет, «я рад!». Но это же Ян, он быстро набрал очки до прежнего левела… В панике хотела сбежать, едва лишь его увидела, но сил хватило только рявкнуть на них обоих и за дверь выскочить, а там уже ноги отказали до слабости. Пока же стояла, хватала воздух ртом, он ее и настиг. Тактичности и деликатности Грушецкому от природы не выдали, хотя он и считает себя таковым — отсюда и проблемы. Сперва заехал под ложечку, потом добил в висок своим «прости и спасибо». Прости и спасибо, вашу ж мать! Изящней оформить равнодушие невозможно. Хотя… разве она ждала чего-то еще? Через пять минут ненавидела его уже, как родного, будто вчера расстались. Больнее всего, что и был родным — несмотря на то, что сука трусливая. Нет, это уметь надо: встретил десять лет спустя только затем, чтоб повторно проститься! С благодарностью, заметим, проститься, не как-нибудь… Перейдя за мост, перестала для себя оправдываться, что это ветер и ночь в лицо — нет, рыдала злыми слезами. Шла и рыдала вдоль всей мостовой скульптурной галереи. Это его равнодушие куда хуже прямого физического удара. Скотина. Не помнила уже, как прикасался, что говорил, каков был на вкус, не говоря уже о постели, но попал своими «извинениями» в самое нежное, незащищенное. Ну вот зачем ему это нужно — раз за разом ножик поворачивать у нее в кишках? За что мир так несправедлив к ней, что сталкивает с ним снова и снова? Просто чтобы напомнить: как была нелюбима — так и осталась, пожизненное клеймо. С набережной свернула в узкую улочку, в проходной двор за Танцующим домом, стремясь просто сбежать от толпы, среди людей было больно как никогда, и слабое сияние, расходящееся от них, слепило без того раздраженные глаза. В тупике облегченно привалилась к стене, зажмурилась, заревела в голос. Простучали шаги в двор, какие-то руки теребили ее зарукав, за плечи, кто-то бормотал молодым голосом: