Книга Одержимость, страница 67 – Х. С. Долорес

– Похоже, я не единственная, кто притворяется, что родители его не травмировали.

Адриан отворачивается от окна и смотрит мне в глаза.

– Напротив. Все, что я собой представляю, – именно благодаря им. Они сделали меня тем, кто я есть сейчас.

Возможно, всему виной то, что он говорит тихо, или то, что взгляд его обсидиановых глаз внезапно темнеет, но от его слов по спине пробегает холодок. У меня такое чувство, что он говорит не только о перфекционизме или соперничестве.

Но тьма из его глаз исчезает так же быстро, как и появилась, и я делаю вид, что нисколько не испугалась.

– Получилось совсем не так, как я ожидал, – говорит он.

– Ты о чем?

– Открыться перед кем-то, – объясняет он. – Я всегда считал уязвимость слабостью. Оружием, которое можно обернуть против человека. Не думал, что это будет так… – он замолкает, будто подбирая слово. Или не решаясь его произнести вслух, – …приятно.

Я судорожно сглатываю.

– Да, я понимаю, о чем ты.

Это странно. Его слова находят во мне отклик, хоть и не должны.Потому что, пусть я и не использую чужие слабости как оружие (по крайней мере, давно этого не делала), но определенно использую свои.

Мне не хватит пальцев на руках, чтобы посчитать, сколько раз я давила на жалость учителям или профессору Робинсу, рассказывая о своем трудном детстве.

И теперь, сидя здесь, не могу вспомнить, когда в последний раз была уязвима просто так, не ради собственной выгоды.

И Адриан прав. Это приятно.

– Знаешь, что между нами происходит прямо сейчас? – говорю я. – Больше чем уверена, это называется «человеческие отношения».

У него вырывается короткий смешок.

– Милая, вряд ли я способен на человеческие отношения.

Я нарочито игнорирую это его «милая» и выгибаю бровь.

– Ну, ты же общаешься со мной прямо сейчас, и у тебя неплохо получается.

Когда он снова смотрит на меня, в его взгляде нет ни насмешки, ни игры, только что-то совершенно новое.

Заинтересованность.

Не любопытство, а именно интерес.

Настоящий, неподдельный интерес, от которого дух захватывает.

– Да, пожалуй, мы с тобой действительно общаемся, – тихо бормочет он, и я понимаю, что не могу отвести от него глаз. Здесь и сейчас происходит что-то очень важное. Что-то большое. Что-то новое. Я чувствую это каждой клеточкой своего тела.

– Ваш заказ! – Звонкий голос Дикси разрушает очарование момента, я отворачиваюсь от него и вижу подошедшую к нам с подносом официантку. – Две порции хашбраунов и шоколадные панкейки. Что-нибудь еще?

– Нет, спасибо, – говорю я ей.

– Тогда приятного аппетита! – выпаливает она и, улыбнувшись напоследок, уходит.

Адриан берет вилку и первым делом тыкает в хаш-брауны, его скепсис возвращается.

Но потом я наблюдаю за тем, как его сомнения развеиваются: Адриан округляет глаза и издает тихий довольный стон, от которого мое сердце как-то странно пропускает удар.

– А ты была права. Эти хашбрауны потрясающе вкусные.

– Мне кажется, это самое жалкое подобие куртки, которое я когда-либо видел, – поддразнивает меня Адриан на обратном пути в кампус.

Я задираю голову, чтобы встретиться с ним взглядом.

– Ну, мне в нем тепло, – не моргнув глазом вру.

На самом деле это худи вообще не спасает от пронизывающего холода. Спрятанные в карманы руки уже задубели.

Еще один порыв ледяного ветра набрасывается на оголившиеся коннектикутские деревья, заставляя гореть щеки и срывая очередную порцию мертвых листьев на тротуар.