Книга Вилья на час, Каринья навсегда, страница 56 – Ольга Горышина

— Все еще больно? — не понял он моей боли. Мужику не понять, о чем плачет женщина, проживи он на свете хоть тридцать, хоть триста лет!

— Нет. Просто вставать не хочется.

Но придется. Альберт уже в брюках, рубашке и пиджаке. А что должна была надеть я, кроме джинсов, осталось загадкой. Ровно на минуту. Потом Альберт протянул мне свой чудодейственный плащ.

— В Зальцбурге переоденешься и пойдем гулять.

— В Зальцбурге я предпочитаю раздеться.

— Хорошо. Тогда не пойдем гулять.

Я оделась и забарабанила по полу босыми пятками.

— Не бойся. Полы чистые, — улыбнулся Альберт, но я знала, что не выйду из номера своими ногами.

Он отнес меня в машину, заботливо разложил кресло и сунул мне в рот палочку сушеной папайи, а на первой же заправке принес булочку и кофе. Что же я стану делать через два дня без его заботы? Забуду его, как он и советовал. Нет, никогда! Пусть не надеется. И не молчит. Может, он уже думает о ком-то другом, кому тоже нужна его помощь? Как же он их находит, как? Может, спросить?

— Случайно, — ответил Альберт, глядя на дорогу, даже на секунду не скосив на меня глаз. — Мне не спускают список сверху. Я вообще с ними не общаюсь, — он на секунду закатил глаза. — И понятия не имею, что там и как. И кто. И, надеюсь, еще не скоро узнаю. Я просто смотрю по сторонам и нахожу достаточно людей, которым плохо и которые об этом молчат. Хорошо, что болезнь кожи заставляет меня спать днем — иначе я не спал бы ни часа, желая сократить количество несчастных людей, даже понимая, что сделать это невозможно — их прирастает в разы больше, чем убывает.

— И все равно у тебя, наверное, есть какие-то предпочтения в… хм… жертвах?

Теперь он взглянул на меня и улыбнулся:

— Сказал же, что люблю танцевать…

— Ты можешь побыть серьезным хотя бы минуту?

— Нет, не сегодня. У меня эйфория от еще одной осчастливленной мной души. Я не могу и не хочу быть серьезным. И я сказал тебе правду — если бы я прокололся с тобой, то все, конец. Я поклялся самому себе, а это самая страшная клятва, понимаешь?

Я кивнула, но ничего не ответила. Альберта невозможно разговорить, потому лучше не перебивать. Он скажет то, что считает доступным для моего понимания. Ему триста лет. Куда мне понять его закидоны?

— Я не люблю проигрывать, как и все люди. Под конец жизни начинаешь считать себя гуру во всем.

— А разве твой конец близок?

— Я не могу это знать. Сказал же, что Дер Тодд иногда путает имена в своем списке смертей на сегодня. Потому я предпочитаю не оставлять ничего на завтра.

Я не знаю, на какой скорости он гнал все это время, но я и глазом не успела моргнуть, как мы вернулись в город. Он вновь припарковался далеко от гостиницы, и я напомнила ему про мои босые ноги.

— А мы никуда не идем. Только в эту дверь.

Я выглянула в окно и в свете фонарей сумела разглядеть на темной витрине гитару, скрипку, кларнет и джембе… А за ними, в зале, чернел рояль. Неужели?!

— Но там же закрыто…

— Для посторонних, а я знаком с хозяином.

Альберт вышел из машины, распахнул мою дверь, и я повисла на его шее, а он играючи нажал большим пальцем моей левой ноги на звонок. Прошло более минуты, пока нам открыли. Старичок в серой вязаной жилетке поздоровался и, впустив нас в магазин, тут же удалился. Перед развалом музыкальных книг и нотных сборников стоял низенький диванчик, на который я забралась с ногами. Альберт без лишних слов, вернее не сказав ни единого, сел за рояль и заиграл вальс Шопена, под который пригласил меня на первый танец. Я не особый знаток музыки, но слышала немало записей от признанных исполнителей — Альберт играл на их уровне, а, может, даже лучше…