Книга Любовь, что медленно становится тобой, страница 75 – Кристин Кайоль

Чао рассказывает эту историю, как будто читает книгу мантр в ритме глубокого дыхания; в иные моменты он останавливается, смотрит на Инес, которая, кажется, спит, но, то и дело меняя позу, открывает глаза и лепечет как маленькая:

– Дальше.

Она хочет поскорее услышать вывод. Что же он скажет ей в конце?

Чао продолжает:

– Однажды вечером учитель пригласил Сяо Гуаня выпить, но не чаю, как обычно, а желтого вина крепостью сорок пять градусов. Через три часа, после множества опрокинутых залпом рюмок и рассказов о продажных чиновниках, между учеником и учителем, казалось, уже не было иерархических отношений, и их можно было принять скорее за двух приятелей, готовых пить всю ночь до зари, празднуя успешную сдачу экзаменов. Когда юный студент собрался встать из-за стола, на котором громоздились горы косточек от сушеных слив, учитель удержал его за руку: «Духовный расцвет пера не достигается ни волей, ни талантом, он приходит сам, по мере забвения себя. Тебе это недоступно, ибо ты всегда будешь полон личных амбиций. Тебе остается только быть, на твоем лице читаются наброски счастья, и я вижу, как щедро ты даришь их всем встречным. Ты сам – бумага, смирись, что тебе не суждено быть художником. Оставь кисть, будь тонок и легок, как лист бумаги».

Несмотря на то что душевный вечер завершился этим откровением учителя, молодой человек еще четыре года упражнялся по шесть-восемь часов в день в техниках разбрызганной туши и разорванной туши. Его запястье становилось все более негибким, и это приносило ему физические страдания. Так продолжалось до того дня, когда он не смог больше пошевелить рукой и вынужден был сам отказаться от столь желанного для него будущего.

Инес слушала своего сказочника, погрузившись в дремоту, печальный покой проник в ее душу, как будто она, сидя на краешке кровати, смотрела на Чао, уже собирающего чемоданы. Она не понимает этой истории, разочарована ее развязкой, она ждала позитивной идеи, которая помогла бы ей разобраться. Она смотрит на него и говорит:

– А дальше?

– А дальше ничего.

– Почему ты рассказал мне эту историю?

– Потому что я думаю – можно не причинять себе боль понапрасну.

Они еще долго шли, ничего не говоря.

В два часа Инес отправилась прямо в свой кабинет, где у нее назначены консультации до самого вечера. Сегодня она слушает иначе: ее тело, смягчившееся от голоса Чао и вытекающих из него жестов, нашло опору. Она держится сама по себе, ни прямая, ни склоненная, но уверенная. Она не отторгает то, что, как она чувствует, растет в ней.

Обычно Инес не улыбается своим пациентам, открывая им дверь, а сейчас ловит себя на том, что смотрит на них во все глаза, в которых появился намек на благодарность. Эти мужчины и женщины представляются ей уже не «проблемными», в большей или меньшей степени погрязшими в своих комплексах, но братьями и сестрами, которые пришли к ней и покорно сложили оружие, готовые заплатить за освобождение своей души.

Эти мужчины и женщины вдруг раскрываются в такой наготе, какую она никогда прежде не решалась ясно сформулировать, потому что отвергала ее для себя: это люди «в ломке без любви». Паузы, которые она методично выдерживала, задавая своеобразный ритм предлагаемому курсу лечения, становятся для нее не так тяжелы. Для пациентов тоже. Паузы свободны от всякого ожидания и всякого превосходства, в том числе от желания прийти на помощь. Быть больше не напротив, а вместе, в трагическом единении людей, разлученных с самими собой. Порой образ Чао встает перед ее глазами, и она приемлет эту перспективу.