Онлайн книга «Искатель, 2007 № 02»
|
И они пошли, куда глаза глядят. Где-то за холмом заурчал мотор и мелькнула серая легковушка. Или «Хонда», или что-то другое, но оно приближалось. Сытин стащил Верочку с дороги, и они залегли в кустах за обочиной. Как партизаны при захвате языка. Глава 7 Как любая творческая личность, Семен Маркович был человеком наивным. И художник, и писатель, и актер должны уметь окунуться в некий вымысел и жить в нем, как в настоящем мире. Несколько дней назад Семену Марковичу предложили роль несправедливо обвиненного. И он органично вошел в образ. Он играл, как гениальный трагик, как Качалов, как Остужев, как Рина Зеленая. В первый же день Семен обрадовался тому, что его поместили в изолятор временного содержания, в камеру предварительного заключения. Временного и предварительного! Эти слова вселяли надежду. Скоро все изменится! И изменилось… Ему по всей форме предъявили обвинение в убийстве и перевели в следственный изолятор, в грозное СИЗО. А это уже тюрьма. В КПЗ добрые люди его просветили, что камера называется хатой, дожка — веслом, а миска — шлюмкой. Его пугали обязательной пропиской со всякими подлянками. Например, нарисуют на стене мужика с кулаками и предложат новичку с ним подраться. Бить по шершавой стене? Руки в кровь собьешь! А всего-то надо сказать: «Не боюсь его. Он слабак. Пусть первым ударит». Но зря его пугали, зря на понт брали. Все это оказалось лажей. Неправдой! Прописка есть, но для салаг, для мелюзги. Режиссера встретили весьма уважительно. Авторитетная фигура — начальник театра, да еще проходящий по мокрухе! Семена Марковича сразу взял под крыло смотрящий в хате и определил ему шконку (койку) подальше от параши. Самая элитная кроватка! Смотрящий провел краткий инструктаж: — У нас правильная хата. Все живем по понятиям… Правила простые — уважай соседей. Не матерись, не используй парашу, когда народ кушает, не роняй хлеб на пол и вообще — мой руки перед едой… А еще для нового постояльца решили сыграть спектакль под названием «Сознанка». Смотрящий подмигнул рыжему парню, и тот начал колотить в дверь с глазком и окошком-кормушкой: — Открой, начальник! Сознаться хочу! Бумагу дайте! Чистосердечное писать буду… Когда бумага появилась, все сгрудились за столом и стали сочинять признание, напоминавшее письмо запорожцев султану. Целый час в хате стоял хохот. Общий смысл текста был следующий: «Сознаюсь, что много лет назад корешок по кличке Чубайс вовлек меня в банду Ельцина. Тот соорудил сходку авторитетов в лесу, в какой-то пуще. Паханыпобазарили и здесь же пришили свою мать-родину. Расчленили ее и ограбили…» Дальше в том же духе. Весь вечер хихикали, представляя, как следователь будет читать бумагу, как задергает ручками-ножками… Семен Маркович приободрился — жить стало лучше, жить стало веселее… Он решил в ближайшее время поставить в театре какую-нибудь вещицу о тюряге. В крайнем случае, пьеску «На дне». В том, что его отпустят и он вернется в театр, Семен не сомневался… Он же был наивный. Машина, выехавшая из-за бугра была серая, но не «Хонда», а простенькая «девятка» не первой свежести. Верочка вскочила и, размахивая руками, рванулась на дорогу. Это не Москва, здесь попутчиков возьмут. И не за деньги, а просто так, по доброте душевной. Парнишке за рулем было лет двадцать. Сытин сел с ним рядом и заговорил беспечным тоном: |