Книга Слово о Сафари, страница 27 – Евгений Таганов

— Если да, то что дальше?

— Дальше полный сафарийский взнос: десять тысяч тугриков, диплом о высшем образовании и сто книг в общую библиотеку, — перечислил наш казначей.

— И четвёртое, — напомнил молчавший до этого Воронец.

— Да, четвёртое. Свидетельство о браке с предъявлением самой мадам, — быстрее других среагировал барчук.

Никто не сомневался, что таких условий приёма Адольфу не пройти ни по каким параметрам. Но как же мы все сели в лужу! Надо высшее образование? — Пожалуйста, вот вам зачётка студента-заочника Дальневосточного политеха. Денежный взнос в десять тысяч? — Да ради бога! Отлучка на сутки во Владик — и вот вам вся сумма. Что, семейственность? — Ещё одна поездка на материк — и в Сафари на одну симпатичную, образованную, да ещё с десятилетней дочкой женщину больше. Правда, без свидетельства о браке, но сельсовет рядом, счас сходим, или лучше тогда, когда у вас заведутся деньги на свадебные подарки. Каких именно сто книг, список, пожалуйста? — Неделю срока — и всё будет в лучшем виде. Что там последнее, что вы называете самым главным? Идея на благо Сафари, которую я сам бы и осуществил? — Дайте пораскинуть мозгами или тем, что там у меня вместо них.

Так в одночасье он стал более полноправным членом Сафари, чем мы сами, — ни у кого из нас столь полного вступительного комплекта ещё не было. Особенно смущали его десять тысяч, даже на Дальнем Востоке невозможно было просто из воздуха достать такие деньги. На вопрос, где взял, Адольф резонно ответил:

— Пускай у вас будут свои секреты, а у меня свои.

На закрытом зграйском совете Вадим обронил:

— Похоже на какой-то зэковский общак.

— Один олигофрен, другой матёрый уголовник — хорошо начинаем нести свет в народные массы, — подытожил без всякого осуждения Пашка.

— Надо всё-таки навести справки, — неосмотрительно вставил я.

— Вот ты, Кузьмин, и будешь заведовать нашим местным гестапо, — подхватил барчук. — Всегда отмалчиваешься — значит, умеешь хранить тайны, умеешь хранить тайны — значит, тебе их и знать.

Пока я подыскивал подходящий отлуп, Пашка и Вадим внимательно посмотрели на меня, и я понял, что полное их благословение на этифункции мной получено.

— Ты это кончай со своими крепостными и гестапо, — по-серьёзному обратился Пашка к Чухнову. — Не все способны понимать твой кладбищенский юмор. Учтите, что очень скоро у нас появятся подсадные утки КГБ, поэтому давайте обращаться со словами предельно осмотрительно.

— Кузя их выявит, и мы их тут же расстреляем, — веселье Аполлоныча было не остановить.

Но Воронец так глянул на него, что он тут же сбавил тон:

— Всё понял. Никаких крепостных, гестапо и расстрелов. Клянусь ползунками своей дочери.

Как Адольф ни скрывал и ни дичился, некоторые факты про него выяснить всё же удалось. Его главным душевным факелом была нетерпимость и злоба ко всякого рода пропискам, пропускам, анкетам, удостоверениям. Будете, собаки, меня по бумажкам оценивать, так я вам оценю! И проходил под чужой фамилией в самолёт и обком партии, по липовым документам отдыхал в закрытом санатории и в гостиничном люксе, поступал в вузы и даже в загранплавании побывал. Дважды был судим за подделку документов, но отнюдь не исправился, потихоньку продолжая свой преступный промысел и у нас (вот откуда взялся его сумасшедший взнос). Предметом его чёрной зависти был прославленный «Литературкой» бич, что два года на халяву колесил по стране в отдельном служебном вагоне. Нечто подобное, только в своём бумажно-поддельном жанре, хотел для себя и Адольф.