Книга Слово о Сафари, страница 33 – Евгений Таганов

Самым особенным в нашей первой зимовке как раз и было то, что никакого привычного белорусского зимнего расслабона у нас не получилось. Отлично отдохнув ноябрь, мы с удвоенной энергией принялись не столько даже за работу, сколько за расширение всех своих возможностей, потому что уже прекрасно понимали, что чистое фермерство нас здесь не прокормит.

Существующие нормы выработки на пилораме при старании легко укладывались в четырёхчасовой рабочий день, остальное время всецело занимались каждый своим. На пустующей половине коровника были оборудованы две мастерские: в столярке Пашка с Вадимом взялись за изготовление самой простой мебели и деталей для сборных летних домиков, а в слесарке я с Адольфом с помощью самодельных ручных станков стали крутить целые рулоны проволочной сетки и сваривать арматуру для Террасного полиса. Аполлоныча освободили от обеих мастерских. На своём дубляже он зарабатывал больше, чем мы все, вместе взятые, на пилораме, и отвлекать его на подобные пустяки было просто нерентабельно.

Женщины действовали по-другому. Вселившись на зимние квартиры, они пошли устраиваться на работу — и все пятеро устроились. Жанна — библиотекарем, Ирина — на подмену декретной бухгалтерши, моя Валентина — няней в детском саду, адвокатша подалась в поселковые парикмахерши, а Адольфова подруга Света Свириденко — в табельщицы на симеонский рыбозавод.

Внедрение в посёлок и невольное слишком близкое контактирование с местными аборигенами привело нашу минскую зграю к удивительному открытию: оказывается, дальневосточные русские довольно существенно отличаются от белорусских русских.

Первой это заметила Натали:

— Кричат и ругаются между собой совершенно немотивированно.

— А может, это просто выскакивают наружу все их прежние ссоры, — предположил Севрюгин.

— У меня стриглась однаиз раздельщиц рыбы, которая здесь лишь месяц, — и всё то же самое, — не согласилась адвокатша. — С такой злобой говорит о своих подругах, что только диву даёшься.

Мы все с интересом начали вести наблюдение и скоро пришли к любопытным выводам. Немотивированными оказались не только повсеместная грубость и хамство, но и проявление приязни, переходящей в сердечность, причём часто в одном и том же человеке на протяжении каких-либо 20–30 минут.

— Это и есть великая загадка русской души, — уверенно констатировал Воронец. — Чёрт борется с ангелом, и ангел в конце концов в русском человеке побеждает. Все почему-то этой его финальной сердечностью восхищаются, забывая, что грязные злые слова тоже прозвучали и никуда не делись.

— Как они не понимают, что есть вещи, которые нельзя произносить ни при каких обстоятельствах, — вторила мужу Жаннет.

— А они все абсолютные нигилисты, мол, никакие рамки приличий не должны сдерживать моё свободное словоблудие, — по-своему рассудил доктор.

— Мне кажется, они так пытаются вырваться из своей скуки, — предположила Ирэн. — Вечный театр одного актёра, чтобы быстро менять в себе плохие и хорошие эмоции.

Адольф, присутствующий при разговоре, воспринял его как камень в свой российский огород.

— Вы же сами все русские, неужели у вас в Белоруссии всё по-другому? Ни за что не поверю. Съезжу и специально проверю, — пообещал он.

— Да нет, всё то же самое, только агрессивности на полкило меньше, — заверил его барчук.