Книга Слово о Сафари, страница 41 – Евгений Таганов

— Что, даже ритуала посвящения в братство не будет? — поинтересовался Адольф.

Пашка чуть призадумался.

— Захотим — будет, не захотим — не будет. Если мы прямо сейчас обсудим, как всё именно у нас будет происходить, то сразу поставим на нашем Сафари большой жирный крест. Чем меньше мы обо всём этом будем говорить вслух, тем лучше. Я же говорю: всё должно происходить естественным порядком.

— Что же, вот так просто будем сидеть и ждать, когда братская лепота сама посетит нас? — не отставал директор зверосовхоза.

— Два закона братства уже, кажется, сформированы и всеми приняты. — Воронец выглядел даже довольным его настойчивостью. — Это образованность и семейственность. Хочешь конкретно, вот тебе конкретно. Сафари должно превратиться в университетский кампус, где все сафарийцы станут «просвещёнными казаками», совмещая труд на земле вместо военной службы с непременным профессорским преподаванием. Мол, если ты ведёшь достойный образ жизни, стремишься к постоянному самообразованию, да ещё сам родил хоть одного ребёнка, то тебе по силам обучать и любых школьников со студентами.

— Уж я научу! — под общий смех заключил Адольф.

— А семейственность в чём? — не сдавался Заремба. — В куче детей?

— В том, что на весенние каникулы твои сыновья поедут в Москву и Минск не с тобой, а с Севрюгиным и женой Кузьмина. А ты сам летом поедешь в Крым с моими детьми.

— А с чьей женой? Свою я с ним в Крым не пущу, — под новый взрыв хохота вставил Шестижен.

Сказав «а», Пашка сказал и «б», приказав Жаннет и Аполлонычу серьёзно взяться за репетиторство убеждённого двоечника Васи Генералова. Тот попробовал было артачиться, но Пашка рассудил просто: или поступишь летом в институт, или пойдёшь из Сафари вон. Одновременно пристальный взгляд нашего гауляйтера был обращён в сторону симеонской школы. И как только там освободилось место физрука, Воронец тут же указал мне занять его, дабы сподручней бороться за души потенциальныхсафарийцев.

Персональная ученица к весне появилась и у самого Пашки. Ею стала Зоя Никонова, дочь местной фельдшерицы. Два года поступала в Московский архитектурный — и всё безуспешно. А тут вдруг рядом объявился сам его выпускник — как не воспользоваться случаем. Была Зоя вся в трогательных ямочках и конопушках и никак не тянула на роковую хищницу, тем не менее ей пришло в голову то, что до этого не приходило в голову ни Жаннет, ни зграе, — попросить Пашку показать ей свои учебные проекты, которые он как бы случайно прихватил с собой из Минска.

Со слов Жанны мы знали, что Пашка очень не любит, когда кто-то заглядывает в его чертежи и эскизы, и это было так в его духе, что никто не удосужился поставить сию аксиому под сомнение. Конопатая же пампушка взяла и просто попросила их показать, познакомить её с его зодческим творчеством. Пашка показал, она посмотрела, пришла в бурное восхищение, заявив, что ей такого никогда не придумать, — и всё, больше ничего другого не потребовалось, чтобы Пашкино сердце чуть дрогнуло и прогнулось.

Жаннет на женские подначки по поводу слишком зачарованных глаз Зои только отшучивалась, уверенная, что элементарное самолюбие никогда не позволит её мужу увлекаться малограмотными девицами. Тут она была совершенно права, на всякую малограмотность у Воронца действительно была аллергия. Забыла лишь о том, что малограмотность у девятнадцатилетних девиц может очень быстро проходить. Ну а пока всё выглядело вполне невинно: юное создание приходило и задавало интересующие его вопросы, а сафарийский вождь терпеливо на них отвечал и давал дельные советы. Через три месяца Зоя улетела в Москву, где, наконец, поступила в свой архитектурный, и инцидент на время оказался исчерпанным.