Книга Слово о Сафари, страница 8 – Евгений Таганов

Такими уж они были, эти Воронцовы: в вечернем платье и при галстуке — а рядом хлев, курятник, выгребная яма; грамотный разбор театрального спектакля — и тут же рецептура домашнего кваса, мочёных яблок, копчёных кур; обучение детей языкам, рисованию, музыке — и следом сколачивание рам для парников и доение козы.

Словом, это были семья и дом, куда хотелось приходить и перенимать навыки домашнего очага. И было даже странно, почему Пашка не может удовлетвориться тем, что имеет, а желает нянчиться с нами, самыми рядовыми обывателями.

— Видимо, срок подошёл ему самому, — определил после смотрин Севрюгин. — Пашкина автономностьзаполнила собой все десять приусадебных соток и стала в них тихо задыхаться.

— Ей понадобилось большее жизненное пространство, не в смысле географии, а в смысле наших душ, — подхватил его суждение Аполлоныч. — Ему теперь требуется вселиться в чужие тела, руки, черепную коробку. И мы, наверно, не самые худшие подопытные кролики, вот он и остановился на нас.

— А что делают с кроликами после опытов? На мясо или на мех? — ёрничал я.

— Нас с тобой только в анатомический театр, — отвечал мне Аполлоныч. — Вадим разрежет и посмотрит, что в нашей серёдке изменилось.

Но такие шуточки вместо того, чтобы как-то отвращать нас от нашего экспериментатора, лишь сильней к нему привлекали. Просто в окружающей всеобщей пассивной жизни было очень удивительно встретить человека, которому по-настоящему надо что-то своё.

Коньком Воронца была целесообразность всего и всех. Что и сколько нужно человеку читать, чтобы и не много, и не мало, сколько тратить на себя в день воды и электричества, сколько производить на своём огороде, чтобы было оптимальное сочетание с твоей главной службой. Такими вопросами изводил он себя и тех, кто хотел его слушать. Мы хотели, и, ощущая нашу отзывчивость, Пашка потихоньку и сам проникался к нам доверием.

Переломным стал следующий, 1982 год — после покупки фазенды для меня. На одних ежедневных переездах туда-сюда на аполлоновском пикапе мы стали терять бездну времени, стараясь успеть и на службе, и на шабашке, и на нашей уже объединенной огородной системе, и тогда было принято радикальное решение уволиться с основной работы. Пять месяцев шабашки вдвое перекрывали нашу годовую зарплату — так чего церемониться? Беспокоились только, как к этому отнесутся жёны. Но наши боевые подруги уже вовсю мечтали о второй легковушке для своих дамских разъездов, поэтому общее мужнее увольнение прошло при их полном благословении.

По-серьёзному возражали только родители. Для них, помнящих ещё сталинские порядки, любые большие зарплаты выглядели явным жульничеством, за которым рано или поздно должно последовать тюремное наказание. Строгая тётя Зина, мать Севрюгина, не поленилась даже съездить в шевальерский замок Воронцовых, чтобы «разобраться» с нашим бугром лично:

— Мой сын не для того семь лет в мединституте отучился, чтобы коровники теперь строить!Ему уже не двадцать лет, чтобы такими глупостями заниматься.

— Вообще-то мы планировали вчетвером податься в Магаданскую область в вольные золотодобытчики, — отвечал ей Пашка. — Я с трудом уговорил их остаться в Белоруссии. Вы хотите, чтобы мы подались на Колыму? Мы подадимся.

Как было тёте Зине не благодарить его за то, что «мы» загубим жизнь её сына не полностью, а только наполовину.