Книга Год моего рабства, страница 111 – Лика Семенова

Грейн все время чуял собственную вину. Едва уловимо, как тонкий звенящий шлейф хороших духов. Это чувство не отпускало. Теперь же все заняло свои места, и эта вина стала очевидной. Если бы Мираю не вернули в оранжереи, ничего бы этого не случилось. Урсула забыла бы о ней. Тогда, два года назад, Грейну нравилось смотреть, как мачеха бесится, узнав, что Мираю допустили к работе — он сам принес ей эту новость, и был по-мальчишески доволен. Неслыханное оскорбление и такое снисходительное попустительство! Мелочь, ерунда… Но игра высокородных господ обернулась трагедией… Он и понятия не имел, на что может быть способна эта ненормальная.

Грейн не находил себе места с тех пор, как начал что-то подозревать. Пытался гнать эти мысли, считая себя малодушным. Но не получалось. Прямо или косвенно он оказался виновным в положении Мираи. Совесть… Он все же не растерял ее с годами высокородной жизни, как ни старался, и она скребла изнутри острым крюком. Мучила бы на его месте совесть Ледия, отца, мачеху? Нет. Но Грейн знал, что существует другая жизнь, другие люди. Его воспоминания теперь были рваными, зыбкими, но он все еще помнил, что такое другие заботы и другие глаза. Было время, когда Грейн ненавидел свою мать. Но не теперь. Простил. Эта женщина могла просто хотеть своему ребенку лучшей жизни. Иметь свою тайную логику и свои мотивы. Как Урсула… Но лучше ли теперешняя жизнь той, которая могла бы быть? И чем ее измерить?

Совесть… Грейн и сейчас старался называть это совестью, несмотря на то, что при одном воспоминании о Мирае что-то щемило в груди. Разливалось теплом, потягивало. С той ночи он думал о ней чаще, чем хотел. Точнее, она просто не выходила из головы, будто незримо присутствовала рядом. И одна только мысль о том, что ее может касаться другой мужчина, касаться, как рабыни, без согласия, сводила его с ума. Этого не должно было случиться, Урсула обязана исправить то, что натворила. Насколько это еще можно исправить.

Грейн усилием воли гнал от себя мысли о рассказе этого проклятого Радана. О том, что случилось в оранжерее Кольер. Но воображение снова и снова подсовывало ужасные картины. Даже не нужно было ничего фантазировать — он многократно это видел. И снова возникали вопросы… Радан утверждал, что Мирая была едва жива и изуродована. Но Грейн сам убедился, что это не так… Тогда зачем смотрителю солгали? С какой целью?

Казалось, судно едва движется, еле-еле ползет на однообразном фоне звездного неба. Грейн, как мальчишка, метался от нетерпения по каюте, и каждые полчаса сверялся с графиками прибытия. Путь до Липеи на пассажирском челноке занимал почти двое установленных суток, но фрахтовка собственного судна и согласование курса заняло бы не меньше времени. А к времени прибавились бы вопросы. Грейн не горел желанием предать эту историю огласке, докладывать отцу. Он хотел одного — чтобы Урсула вытащила Мираю из Кольер. Держателям было приказано выставлять ее, как последнюю потаскуху, всем желающим. Грейн неплохо относился к Элару, хорошо заплатил, но в том, что тот, в самом деле, проворачивает за толстыми стенами Кольер, не было никакой уверенности. Отчет может быть каким угодно, лишь бы угождал тому, кто платит. Каким угодно… Но зачем? Глупо думать, что в Эларе засвербило что-то вроде жалости или совести.