Онлайн книга «Год моего рабства»
|
Лирика обычно ликовала. У нее просто крышу сносило от высокородных мужчин. Она лезла из кожи вон и изо всех сил старалась понравиться. Знаю, на что она надеялась — однажды стать любовницей одного из них. И устроиться, припеваючи, на всю оставшуюся жизнь. Но как же это было глупо! Я неоднократно пыталась спустить ее с небес на землю, но она лелеяла эту нелепую мечту, как самое драгоценное сокровище. А мне было смешно. Говорят, такое даже бывало, но я склонялась к мысли, что эти россказни распускают такие, как Лирика, те, кто хочет выдать желаемое за действительное. Какой резон высокородному, пусть даже из самой дальней ветви дома, связываться с простой свободной имперкой? Когда их дворцы полны наложниц на любой вкус. У Лирики даже был секретный бумажный блокнотик, который она постоянно таскала в кармане, как великую ценность, и старательно вписывала при случае все мелочи и глупости. Кто приходил, чем приглянулся, и, особенно, как смотрел или улыбался. Если ей удавалось перехватить заинтересованный взгляд, имя этого высокородного обводилось в старательную рамочку с корявыми узорами. Рисовала Лирика так себе. Нет, она не была тупицей — просто очень любила мечтать. В конце концов, что плохого в мечтах? Пусть даже и глупых, если они делают человека чуть-чуть счастливее? Сейчас я жалела, что сама не обзавелась таким блокнотом. Что не могу его перелистать, посмотреть пометки. Впрочем, если моя память не сохранила ничего примечательного — блокнот едва ли помог бы. Я не разглядывала высокородных. Просто подносила цветы, кланялась и старалась поскорее уйти с глаз долой. Я не хотела их внимания. В тотусе не было окон. Я принимала за ночь то время, когда девушки возвращались и ложились спать. В помещении приглушали свет, и становилось убийственно тихо. Как сейчас. До звона. Почти все кровати пустовали. В тотусе нас было лишь семеро — и все по своим углам, дичились друг друга. Я, еще одна чистокровная имперка в противоположном углу, три асенки. Только две остриженные верийки держались вместе. Переговаривались так тихо, что невозможно было различить ни слова. Остальные молчали. И я молчала, хотя очень хотелось поговорить с той, другой. Я слышала, как Пальмира однажды назвала ее Финеей. Светловолосая, почти белая, тоненькая. С огромными прозрачными глазами. Сейчас ее кровать пустовала — девушку увели несколько часов назад, а я снова и снова пыталась предположить, что с ней произошло. Или происходит. Мне казалось это важным. Я вздрагивала каждый раз, когда Пальмира подходила ко мне, но меня не трогали. Пока не трогали… Я услышала возню сквозь липкую болезненную дремоту. Приоткрыла глаза и увидела Пальмиру, семенящую перед огромным рабом-вальдорцем. Знакомая светлая копна свешивалась с его локтя. Я сжала зубы. Кажется, Финея была без чувств. Ее уложили на кровать, и вальдорец тут же вышел. Пальмира осталась у постели. Я слышала, как она чем-то громыхала, потом принялась обтирать неподвижную девушку. Я не выдержала. Подошла, босая. — Что с ней? Пальмира вздрогнула всем телом, порывисто обернулась: — Возвращайся в кровать, — я увидела злость в ее глазах. Нет, я не собиралась слушаться. Лишь смотрела, как разгорается над постелью подброшенный летучий фонарь, освещая бесчувственное нагое тело. Финея была похожа на сломанную куклу. Бедра залиты кровью, белая кожа иссечена тонкими вздутыми полосами. Сплошь. О том, что бедняжка жива, говорила лишь едва-едва вздымающаяся маленькая грудь. С кровью, кажется, все было ясно, но остальное… |