Книга Год моего рабства, страница 45 – Лика Семенова

Вдруг жена Мателлина начала попискивать и хвататься за свой огромный живот. Ее лицо вмиг переменилось, она уже не обращала на меня никакого внимания. Вокруг нее забегали рабыни. Смотритель протянул срезанные цветы Пию, но тот лишь толкнул его. Да так, что Радан упал навзничь. Прямо на вязкую землю рядом со мной.

Меня выставила охрана, вышвырнула со ступеней, едва чета Мателлинов покинула оранжереи. Радан даже не нашел в себе сил наорать на меня. Оставалось лишь дождаться официального оповещения об увольнении. И штрафов, разумеется…

Но через две недели меня ждал сюрприз. Я не поверила своим глазам, когда дрожащими руками развернула официальный имперский бланк за подписью господина Радана. Вместо извещения об увольнении я увидела информацию о том, что восстановлена в должности, и могу возвращаться к работе. Я так обрадовалась, что даже разрыдалась.

Мама настаивала, что я должна принести свои извинения смотрителю, потому что вела себя недопустимо. Я не спорила — сама чувствовала это. Радан был не прав, но все мы живем по правилам — я должна была извиниться. Поступиться малым, чтобы сохранить большее. Ради собственного спокойствия.

На следующий день я проторчала в приемной смотрителя несколько часов. Надлежало ждать, ждать, ждать. Ближе к вечеру вышел секретарь и сообщил, что господин Радан не примет меня. Ни сегодня, ни завтра. Никогда.

Господин Радан больше никогда не заговаривал со мной. Он даже не смотрел на меня, будто меня не существовало. Будто меня стерли, как грязное пятно, или вытравили кислотой.

Я не понимала, почему вспомнила тот кошмарный день в оранжереях именно сейчас. Видно, дурное расположение притягивает дурные воспоминания. А может, если бы я вспомнила что-то хорошее, стало бы еще невыносимее. Тот странный день совместил для меня и огромное счастье, и ужасную потерю. Я очень переживала, каким-то шестым чувством понимая, что что-то кардинально изменилось в моей жизни, будто сломалось, как стебель цветка. Продвижение по службе мне теперь точно не светило, но это казалось мелочью. Срезанная гроздь эулении представлялась дурным предзнаменованием, и я винила себя в излишней впечатлительности. Всего лишь цветок. В конце концов, это всего лишь цветок, он вырастет вновь. Но я все равно изводилась, будто втайне от самой себя. И, конечно, не озвучивала свои терзания ни маме, ни Лирике. Маме — это было невозможно, просто невозможно. Я и без того столько выслушала! Лирике — боялась показаться нудной или смешной. А потом появился Грейн. Точнее, Верк… и я растворилась в других переживаниях, не менее сильных. И не менее трагичных.

Я сидела на своей кровати в тотусе, крепко обхватив колени руками. Все еще мерзла. Я была одна. Совершенно. Тотус будто вымер. Ни единой девушки — впервые за все время. И кровать Финеи в противоположном углу пустовала, аккуратно застеленная серым одеялом. Глядя на этот непривычный порядок, я ловила себя на мысли, что очень боюсь того, что Финея не вернется. Ведь может быть так, что она однажды просто не вернется, тому масса причин. Но еще больше я боялась увидеть ее вновь изуродованной, бесчувственной, сломанной. Потеряв здесь Финею, я почувствую себя бесконечно одинокой. Ведь должен быть кто-то рядом…

В висках будто слабло напряжение, в голове прояснялось. Теперь я лихорадочно пыталась сопоставить то, что помнила, и то, что видела совсем недавно. И атаковали сплошные вопросы. Как я могла не увидеть, не разглядеть, что он, высокородный? Будто на глазах была какая-то пелена. Рост, облик, манеры. Сын управляющего… Но у него не было серьги — такое я бы не забыла, не просмотрела, тем более, я так любила запускать пальцы в его мягкие светлые волосы, отводить от лица. Серьга — первое, на что обращаешь внимание, когда сомневаешься в положении кого-то из мужчин.