Книга Любовь и пряный латте, страница 119 – Мисти Уилсон

Он берет меня за руку.

— Не уезжай. Пожалуйста.

— Я должна. Все плохо. В смысле, я получила тройку, и…

Купер стонет.

— Да о чем ты? Скажи, что это все не из-за одной дурацкой оценке, Эллис!

— Дело не в самой тройке. А в том, что она означает. Я здесь слишком расслабилась.

— И что? Ты была счастлива. В кои-то веки позволила себе проводить время в свое удовольствие. Что в этом плохого?

— Купер, мне кажется, что мое будущее ускользает от меня.

— А как насчет нас? Как насчет нашего будущего?

— Мы что-нибудь придумаем. Мы же так и планировали, правда? Я с самого начала должна была вернуться в Нью-Йорк.

— Вот именно, раньше у тебя выбора не было. А теперь он есть, – говорит Купер. – Этот город тебе уже как родной. Если тебе нет места в Брэмбл-Фолс, то мне в Нью-Йорке уж тем более.

— Что? Ты же в следующем году приедешь туда поступать.

— Ага, и я буду как лишний кусочек пазла, который некуда приткнуть. Каким образом я впишусь в твои планы на будущее? – Купер качает головой. – Никаким.

— Ты не можешь ставить меня перед таким выбором: ты или мое будущее. Не можешь требовать, чтобы я отказалась от всех своих планов ради тебя.

— Нет. Я прошу, чтобы ты отказалась от этих планов ради себя, Эллис, – раздраженно говорит он. – У нас сейчас все хорошо. Очень, блин, хорошо. Но тебе, видимо, этого мало.

— Купер, хватит тебе.

— Не уезжай.

Мне жжет глаза.

— Я должна. Причем прямо сейчас, если хочу успеть на автобус.

Купер смотрит вниз, но я успеваю заметить, как остекленели его глаза. Он кивает, как будто что-то решает про себя.

— Значит, пора прощаться. – Он смотрит мне в глаза и отпускает мою руку. – И это будет последний раз, когда я с тобой попрощаюсь, Эллис.

— Купер, – едва дыша, говорю я.

— Удачи тебе, – говорит он, разворачивается и уходит обратно в кофейню.

Сорок пять минут спустя я, с одним только телефоном и кошельком в кармане, сижу на заднем сидении автобуса и всхлипываю, а Брэмбл-Фолс постепенно исчезает вдалеке.

Я открываю входную дверь ключом, который всегда храню в кошельке.

Гостиная залита солнечным светом – наша чистая, без единого пятнышка гостиная. Настолько чистая, что кажется, будто здесь никто не живет. Такое ощущение, что папа и не заходил сюда после того, как мы уехали.

Мама постоянно мыла посуду, но сейчас ни на стойке, ни в раковине нет ни одной грязной тарелки. Мама постоянно стирала, но сейчас ни на диване, ни в углу не валяется ни одной грязной рубашки. Мама часто выносила мусор, но сейчас ведро не заполнено даже наполовину.

Не представляю, чтобы папа сам делал всю работу по дому. Может, он нанял домработницу?

В холодильнике пусто, если не считать пары соусов. Неудивительно. После того как мама уехала и готовить стало некому, папа наверняка питался исключительно готовой едой. Только вот я ужасно хочу есть.

Я иду в спальню и раз, наверное, в сотый пытаюсь дозвониться до папы, но он не берет трубку. Мама постоянно мне названивает и пишет с тех пор, как я уехала из Брэмбл-Фолс, но мне нечего ей сказать. От Слоаны пришло сообщение с вопросом, в порядке ли я, но я не в порядке и не хочу делать вид, будто все хорошо. Поэтому я просто не отвечаю ей. Я беру сменную одежду и запрыгиваю в душ, потому что в автобусе было жутко грязно.

Спустя пятнадцать минут я одеваюсь и параллельно раз за разом прокручиваю в голове диалог с Купером, это как песня, от которой невозможно отделаться. Но когда я дохожу до его слов о том, что ему нет места в моей нью-йоркской жизни, слезы льются у меня из глаз, как и всякий раз до этого, пока я вспоминала наш разговор на протяжении трехчасовой поездки до города.