Книга Это все монтаж, страница 41 – Лори Девор

— Тебе не нравится Шейлин?

— Считаешь, что она мне не нравится, потому что она не злобная интеллектуалка? – посмеивается он. – Что еще за нью-йоркские стереотипы? Я обожаю Шейлин.

От слова «обожаю» меня прямо дрожь пробивает. Завидую женщине, которую даже не знаю, за то, что ее легко любить. Хотела бы я быть такой, долгое время об этом мечтала. Но я – это я, тут Генри прав.

— Я не очень-то прижилась в Нью-Йорке, – признаюсь я, – наверное, потому что я романтик.

— Правда? – спрашивает он, удивленно поднимая брови. – А кажется, прямо твоя атмосфера.

Я мрачно усмехаюсь.

— Мне тоже казалось.

От внезапного интереса он даже садится прямо.

— Что же тогда случилось?

Мы встречаемся взглядами, и я снова подставляю ему стакан; он наливает мне виски, не церемонясь, и я выпиваю.

— Расскажу свою историю, если поделишься своей.

— Справедливо, – говорит он и тоже пьет.

— Почему ты так не любишь свою работу? – спрашиваю я.

Он оглядывается на дверь особняка и на то, что за ней скрывается.

— Здесь о таком говорить нельзя, да и сложно все это. Мое прошлое… – он качает головой, отмахиваясь от мыслей. – Некоторые вещи лучше закопать поглубже, иначе они тебя живьем сожрут.

Он наливает себе еще один шот, не дожидаясь меня.

— Я не то чтобы не люблю ее, на самом деле. Работу эту. Не знаю. Мне нравятся концовки.

— Потому что чувствуешь, что, хотя ты использовал в процессе нечестные средства, все равно добрался до цели. Помог двум людям найти любовь.

Он смотрит на меня и моргает, как в замедленной съемке.

— Потому что, когда все заканчивается, я могу проспать три дня кряду.

Я смеюсь и переворачиваюсь на бок. Смотрю на него.

— Я переехала в Нью-Йорк, когда продала рукопись. За большие деньги. Прямо очень большие.

— Значит, все буквально было по серьезке?

Делаю пальцы пистолетиками и направляю на него.

— Смешно. Наверное, я тогда воображала, что стала, типа, художником мирового масштаба, понимаешь? Как будто была творческой, независимо мыслящей девчонкой с Юга, но мне там было не место. Очевидно же, что судьба ведет меня в Нью-Йорк, к великим свершениям, где я стану частью чертовой богемы, но в то же время, может быть, и золотой молодежи заодно, и буду летом ездить в Хэмптонс или еще куда. Я хотела не просто быть богатой и красивой, я хотела быть и важной тоже, как мне обещали – а мне обещали. Моя книга казалась мне знаком, что я на верном пути и вот-вот найду свое место в жизни.

— Бойся своих желаний? – предполагает Генри.

— И да и нет. – Я задумываюсь. – У меня всегда было такое, не знаю, желание вписаться, но при этом выделяться. Как только я себя ни ломала, чтобы стать тем, кем хотела быть! Кем-то, кто был бы похож на ту, кем другим хотелось бы стать. Шот, – я подставляю ему стакан, он наливает. – Мне казалось, я сделаю себе имя на новом месте, там, где это имеет значение. Но когда я там оказалась, я кое-что осознала. Сколько бы я ни менялась, чтобы впечатлить окружающих, я не особенная, и никогда не была особенной.

— Понимаю, – говорит он тихо, с неожиданной открытостью и уязвимостью. Я поворачиваюсь к нему ближе.

На самом деле даже до Нью-Йорка я слишком много пила и спала со слишком многими. Просто в Нью-Йорке это ощущалось иначе, и пустота была куда более очевидной. Я потратила весь гонорар на попытки стать той, кем хотела себя видеть: жила одна в односпальной квартире, ходила по самым дорогим ресторанам, брала такси, чтобы проехать три квартала. Жила как дурочка, потому что думала, что так стану истинной обитательницей Нью-Йорка. Мои книги провалились, и бездна стала поглощать мою душу, пока я не сбежала от нее домой, от нее и от пустого банковского счета, и от всего, чем стала и чем всегда была.