Книга Это все монтаж, страница 48 – Лори Девор

— Почему ты такая восхитительная? – спрашивает он.

— Я рада, что с ним все в порядке, – говорю я. – С твоим отцом.

Он мягко меня целует.

Я все еще помню, как он плакался в плечо Шейлин – на ней было фиолетовое платье без рукавов, с высоким воротником, – и рассказывал ей о диагнозе отца.

— Мне кажется, что я с каждым днем ближе к реальности, в которой его не существует, – говорил он тогда. – Я засыпаю, представляя, как живу в этом мире, и это хуже любого кошмара – представлять, что теряешь того человека, который сделал тебя тем, кто ты сейчас. Как будто лишаешься жизненно важного органа, но не до конца. Ты наблюдаешь, как твои близкие люди постепенно угасают, становятся хрупкими, теряют с каждым днем все больше и больше себя, и держишься за них изо всех сил. Хочешь, чтобы они жили дольше, и этим только причиняешь им еще больше страданий, и ненавидишь себя за это.

Отец велел ему идти на шоу. Не думаю, что смогла бы оставить своего папу, окажись мы в похожих обстоятельствах, но я не могу знать наверняка, как поступила бы. Передо мной никогда не стоял такой выбор. Потом его отец перешел в ремиссию. Даже самые ярые критики Маркуса этому обрадовались.

— Ты так много знаешь обо мне, но сама для меня, кажется, все еще загадка. В хорошем смысле, – спешит добавить он. – Ты же в Нью-Йорке жила?

Это я сама ему рассказала? Не помню.

— Да, – говорю в надежде поскорее сменить тему. Все же так хорошо начиналось! – Но недавно вернулась обратно в Южную Каролину, чтобы быть ближе к родным. Мой брат женится в следующем году.

— Как долго ты жила в Нью-Йорке?

Сглатываю.

— Пять лет.

— И… была ли ты счастлива там?

Мою кожу начинает опасно покалывать. Я оставила Нью-Йорк и все, что с ним связано, позади, но неудачи никогда не остаются полностью в прошлом.

— Нет, наверное, – отвечаю я наконец и слышу в своем голосе, как прячусь за стены.

— Многие говорят, что Нью-Йорк истощил их. С тобой вышло так же?

Это пустяк, я сейчас просто отмахнусь от его слов, но все-таки я чувствую, что мне вдруг становится сложно дышать. Нью-Йорк. Провал. Пустые счета и дрянные матрасы на полу в дрянных квартирах, и алкоголь, больше алкоголя, и мой издатель сообщает мне, что моя книга отменена.

— Это замечательный город, – выдавливаю из себя я, – но я так соскучилась по дому. Семья очень важна для меня.

Зрителям вечно не хватает разговоров о том, как ты любишь свою семью.

Я смотрю на Шарлотту и чувствую, что меня предали. Она о чем-то перешептывается с Джанель. У меня на глаза наворачиваются слезы. Злые слезы. Эта история была не для шоу.

— Жак, – тихо говорит Маркус, – ты в порядке?

— Все хорошо, – отвечаю я, но у меня по щеке катится слеза, клеймя меня как обманщицу. – Извини, – бормочу я, хватая салфетку и промакивая лицо.

— Я не хотел, – начинает он.

— Ты здесь ни при чем, – я чувствую себя уязвленной и беззащитной, куда больше, чем хотелось бы. – Сложно объяснить.

— Я слушаю, – говорит Маркус, крепче сжимая мою руку. Пытаюсь ему улыбнуться. У него отец был при смерти, а я рыдаю из-за какого-то города.

— В Нью-Йорке было тяжело, – наконец решаю я, потому что они этого от меня хотят. – Тяжело быть тридцатилетней и чувствовать, что потеряла путь. Просто… – делаю глубокий вдох, – я почти всю жизнь провела в поисках счастья. Это кажется смешным. У меня вроде бы все хорошо, ничто не мешает мне чувствовать себя счастливой, но я все ищу и ищу это счастье, как будто это какая-то драгоценность, которую понимают все, кроме меня.