Книга Апокалипсис 1920, страница 98 – Артем Рудик, Вика Вокс

— Что это за коммунистический вздор, Йозеф?! Или ты считаешь меня плохим командиром, который не заботится о своих солдатах? В конце концов, я императорский офицер! – он тоже вскочил, с некоторым гневом в голосе, – Я клятву давал беречь бойцов!

— А я обычный русский солдат. Я дело своё делаю вне зависимости от командования и своего эмоционального состояния. Просто потому, что иначе никак. Ведь все императорские офицеры бездарные сволочи, неспособные командовать в силу серебряной ложки, из-за которой у них теперь зудит в заду. – я сжал покрепче приклад и всё больше склонялся к тому, чтобы наплевать на скопление сослуживцев снаружи блиндажа, и наконец сделать дело, ради которого я и пришёл на эту чёртову войну.

— Почему ты всё ещё считаешь меня отвратительным командующим? Да, я ошибался и последний раз в той атаке...

— Куча наших сослуживцев погибло, пока ты пил чай в штабе. Заботливый ты наш!

— Я не контролировал немецкую газовую атаку! Откуда мне было знать, что разведка закончится именно так?

— А знаешь, что я там видел? Живых мертвецов, которые поднимались из-под павших лошадей и с криком "Ура" бросились на бошей. В самоубийственной атаке. И мы ведь взяли тот чёртов опорный пункт! Но никто из тех, кто не успел надеть противогаз уже не увидели нашего флага над позицией. А половина из тех, кто успел, уехали в госпиталь. Этот прорыв не стоил их страданий.

.– Слушай... – Волк подошёл ко мне и положил руку на плечо, – Я чувствую от этого себя не лучше, чем ты. Но это война, чёрт возьми! Мы здесь все в одной лодке.

— С каких это пор, такие как ты, с нами в одной лодке?

— Ты думаешь, что раз я наследовал отцовские богатства, то я не страдал в жизни? Моего отца убили, какие-то ублюдки, на моих глазах, когда я был совсем юным! Убили они и мать с сестрой. Думаешь, легко такое перенести? Особенно, когда в итоге тебя и искалечили, лишив языка и зубов!

Я внезапно обернулся, чтобы заглянуть командиру в глаза. В них читалась какая-то глубокая обида на несправедливость мира. Такая же обида, которая всю жизнь теплилась и во мне. Я вдруг вспомнил про тот эпизод самосуда. Вспомнил про купца и про то, как размозжил ему голову. Про парнишку, которого я чуть не оставил захлёбываться кровью. И моя хватка на цевье ослабла. Морозов продолжил:

— Знаешь, я, конечно, не должен о таком говорить. – он перешёл на шёпот, – Но раз уж ты тоже проклятый, то я скажу, что не остался инвалидом только потому, что через какое-то время от гнева и ярости, во мне проснулось проклятие. Не самое чудесное на свете, но оно меня спасло. И я смог рано уйти в Охранку, на отцовские деньги, чтобы ловить ублюдков, подобные которым убили мою семью. Но знаешь, что я думаю теперь? Здесь, на фронте, когда я ушёл из тайной полиции в кавалергарды?

— Что?

— Не ярость мной двигала и даже не обида. Они вообще никогда никого ни к чему не приведут. Я пошёл в Охранку, а потом и в армию, чтобы защитить других от несправедливости, с которой сам столкнулся в детстве. Защитить естественный порядок вещей.

— Что общего у справедливости богатых и нашей справедливости? – я повернулся к нему, поставив винтовку на место.

— Может быть и ничего общего. Но, знаешь, не смотря на разные взгляды, я всё же думаю, что мы дышим с тобой одним воздухом. И знаешь что? Если ты считаешь, что я недостаточно рискую... Хорошо, в следующую атаку я пойду с вами. И плевать что скажет генштаб! В конце концов, я и сам русский солдат.