Книга Да здравствует жизнь!, страница 22 – Софи Жомен

Все головы поворачиваются в мою сторону, и меня волной накрывает стыд. Щеки горят огнем – наверное, я сейчас похожа на здоровый зеленый помидор в стадии вызревания.

Я отрицательно машу рукой, но ситуация усугубляется: парень просит посетителей меня подбодрить. Вокруг сразу же раздаются аплодисменты и свист. Ужас: меня, кажется, сейчас вырвет.

— Как вас зовут?

Я не в состоянии ответить, и Фран делает это за меня.

— Марни.

— Давайте, Марни, все вас ждут!

И все скандируют: «Мар-ни! Мар-ни! Мар-ни!»

Один из моих первых терапевтов как-то сказал мне, что стыд возникает у нас тогда, когда мы не соответствуем социальным нормам. Здесь, на террасе бара, общей нормой, очевидно, является худоба. Если я сейчас же не уйду, то опозорюсь перед всеми этими людьми.

Я хватаю сумку, встаю и слышу удовлетворенные возгласы.

Пройдя через всю террасу, я обращаюсь в бегство.

Ненавижу ее за то, что она сделала.

— Эй, Марни! Подожди!

Я останавливаюсь, видя, что Фран бежит за мной по мосту. Бежать еще далеко, а она уже задыхается.

— Мне очень жаль… Правда. Это было очень глупо с моей стороны, я не поняла, что тебе это так неприятно.

Во-первых, я не злопамятна, а во-вторых, Фран и я недостаточно близки, чтобы она знала о моих страхах.

— Все нормально, не волнуйся.

— Конечно, я волнуюсь! Ты не против пойти куда-нибудь в более спокойное место и поесть?

Щеки у нее раскраснелись, макияж от бега немного потек. Я улыбаюсь ей:

— Не против. Здесь неподалеку на улице Якобинцев есть симпатичное бистро, правда, там не часто бывают свободные места, но попробовать можно.

— Давай, веди!

Оно называется «Черемша», мы очень любим ходить туда с Элиоттом. Там спокойно, красиво, уютно и очень вкусно. Когда мы приходим, выясняется, что свободен только один столик на двоих рядом с барной стойкой. Мы заказываем два бокала вина и еду, и Фран смотрит на меня, улыбаясь.

— Это давняя история?

— Что?

— Твоя блеммофобия^[14]?

Я на мгновение теряю дар речи.

— Я не боюсь, когда на меня смотрят, Фран, я просто этого не люблю – это разные вещи.

— Ты не любишь, когда на тебя смотрят, потому что боишься того, что о тебе подумают.

Я вздыхаю: этот разговор мы с Элиоттом вели уже раз сто, и я не собираюсь входить в эту реку еще и с Фран.

— Ошибаешься, я не боюсь. Я знаю, что они обо мне думают, и ты тоже знаешь.

Она вдруг насмешливо хмыкает.

— Ты действительно думаешь, что люди оценивают тебя ниже, чем ты сама?

— Что?

— Им на тебя плевать, и вот почему: ты недостаточно толстая, чтобы они тебя заметили или чтобы обсуждать тебя вечером дома за пиццей и колой.

Я закипаю и сразу же начинаю винить себя за это.

— Я жирная.

— У тебя умеренное ожирение. Это означает, что ты тратишь много усилий, чтобы найти себе шмотки, но не всегда; что в автобусе или в самолете ты еще можешь найти удобное положение; что ты можешь завязывать и развязывать шнурки без одышки, а когда люди тебя видят, они не думают, что ты липкая от пота. Ты считаешь себя толстой, но сама видишь, что есть варианты и хуже.

Растерявшись, я открываю рот, чтобы возразить, но она продолжает:

— У меня рост метр семьдесят и вес сто тридцать два, наверное, даже больше – я уже очень давно не взвешивалась. Фактически, если я верю в волшебную формулу ИМТ, у меня сильное ожирение и как минимум сорок-пятьдесят лишних килограммов. Я гораздо толще тебя, но даже я вижу, что есть люди, у которых все еще хуже.